Гарину стало стыдно, но не оттого, что навалил в штаны, а от невозможности что-либо ответить этим людям.
– Я… – начал он.
– Что ты? Просра-а-ался в тепле? – пропел Тимоха девичьим голоском, прижав балалайку к груди и закатывая глазки.
Петрушки захохотали.
– Я… болен, – пробормотал Гарин, и ему стало ещё стыднее.
– Ах, ты бо-о-олен?! – протянул Тимоха. – Видали? Он болен! Медвежьей болезнью?
Трамвай захохотал.
Гарин отвернулся к окну.
“Ещё четыре остановки до госпиталя. Доеду как-нибудь…”
Ругань и тычки посыпались на него. Кто-то стал размеренно бить его балалайкой по ватной спине, пища: “Позорник! Позорник!” Не обращая внимания, Гарин сидел, вцепившись в сиденье и глядя в мутное, снежное окно. Трамвай повернул направо и поехал по еле различимой узкой улице с редкими пятнами фонарей. Под одним из них доктор различил странную фигуру, принятую им сперва за щит уличной рекламы. Это была буква “Л” в человеческий рост. Но она вдруг пошла. И в свете фонаря, наполняющего снежную замять, доктор понял, что это не буква, а одноногий и однорукий человек, левой рукой опирающийся на палку и перетаскивающий правую ногу по узкой мостовой. Конец палки у инвалида был широкий, многоопорный, нога тоже была одета в сапог с широкой, толстой подошвой. На голове косо торчала зимняя шапка. Широкий конец палки, большая подошва, скошенная набок чёрная шапка и делали фигуру заглавной буквой “Л” классической гарнитуры.
“С одним костылём и с одной ногой. Смелый инвалид… Впрочем, инвалид ли? Может, теперь уже и мыслящие
Трамвай поравнялся с фигурой, фонарь осветил лицо и…
– Нет! – Гарин вскочил, разбрасывая облепивших его лилипутов.
Эти презрительные губы, абрис худой скулы, блеск чёрного глаза.
– Не-е-е-ет!! – вскрикнул он так, что хор лилипутов смолк.
Но трамвай обогнал фигуру и прибавил скорости, преодолевая подъём. Расшвыривая лилипутов как кегли, Гарин кинулся к задним окнам, припал. В мешанине валящего снега он увидел… ЕЁ ЛИЦО!
– Стоп! Остановить!! – закричал он и стукнул кулаком в стекло так, что оно треснуло.
Но ведущий трамвай робот не обращал внимания на крики. Трамвай взял подъём и стал готовиться к повороту направо.
“Стоп-кран!”
Доктор заметался, ища его глазами, увидел возле двери, кинулся, давя пищащих и верещащих Петрушек. Балалайки захрустели под титановыми ногами. Пробившись к стоп-крану, схватил, рванул. Трамвай резко затормозил. Гарина мотануло и сильно приложило головой о поручень. Лилипуты повалились на пол. Двери открылись.
– Аварийная остановка! – пропел женский голос и повторил по-японски.
С жёлтыми вспышками в глазу от удара, шатаясь, Гарин мотанулся из салона к открывшемуся тёмному, снежному пространству. Но едва он шагнул наружу, как трое Петрушек, вскочив с пола и матерясь, толкнули его в зад.
Гарин размашисто вывалился из трамвая и грохнулся на мокрый снег мостовой. Двери закрылись, и трамвай поехал направо, а пришедшие в себя Петрушки замолотили в окна кулачками, кляня “ебанутого бомжару” на все лады.
Удар о мостовую был сильный, у Гарина перехватило дыхание, и всё поплыло в глазах. Он стал терять сознание, но вдруг понял всем своим существом, что не имеет не имеет не имеет права его потерять.
Вцепившись левой рукой себе в шею, как клешнёй, он из последних сил сдавил её и стал массировать. Раскрыл рот и с хрипом втянул мокрый воздух со снегом. Закашлялся и постарался приподняться на руках. Глянул назад.
В кисее снега улица плыла.
Три фонаря мутнели.
И не было на улице никого.
– Ма-ш-а-а-а-а? – захрипел Гарин.
Заворочался, приподнялся на руках повыше, подтянул одно колено, сел. И вдруг острая боль пронзила другое колено, левое. Он глянул. Левая нога нелепо оттопырилась на мостовой.
– Нет, ну только не это… – зло всхлипнул он.
Отдышавшись, подтянул к себе левую ногу. Снова боль в колене. Он задрал штанину. Титановый протез, начинающийся под коленом, был вывернут.
“Живой сустав треснул… или чашечка…”
Гарин потряс головой, приходя в себя. Сильно вдохнул и задышал, задышал, задышал.
“Кислород, кислород, кислород…”
Оттолкнулся руками и здоровым коленом и, перебирая руками по мостовой, помогая ногой, потащился по снеговой каше, волоча повреждённую ногу и мыча от боли.
Но на улице по-прежнему не было никого, кроме снежинок да поганых фонарей! Никаких букв, никаких фигур. Никакой поэзии. Никого!!
– Маша, Маша…
Он тащился и тащился, перебирая руками по мостовой, согнувшись, как орангутанг. Дотащился до первого фонаря, схватился за него. Встал, дыша и стоная.
“Маша была возле второго фонаря…”
Как сломанный робот, оттолкнулся от фонаря и на четвереньках засеменил к другому. И дошёл. И схватился. И выпрямился. Посмотрел вперёд, дальше, насколько позволяла метель. Крупный мокрый снег валил и валил. Третий фонарь еле горел сквозь снежный занавес. И по-прежнему никого не было. Ни-ко-го.
