Пианист тем временем прекратил поклоны, подскочил ближе и спросил, заглядывая в глаза своим слушателям:
– Как вам моя игра?
– Хорошо, – ответил Гарин.
– Хорошо?! – возопил Андриянис обиженным фальцетом. – Не хорошо, а ге-ни-аль-но!! Я великий eraser пошло-коммерческой школы классического исполнительства двух последних веков! Я стираю всю пошлятину-рутину и возрождаю великих романтиков заново, в их первозданности!
– Вы себя цените, однако, – улыбнулась Маша.
– Зато вы неспособны оценить мою игру! – высокомерно проговорил он и, спохватившись, добавил: – К сожалению, к сожалению! Но у вас будет такая возможность! Она уже есть! Всего за двадцать пять ахча!
– Каким образом? – Гарин курил папиросу, привычно шумно выпуская дым.
Андриянис извлёк из глубокого кармана фрачных брюк нечто похожее на штопор.
– Вот! – Он показал его. – Это метафизический отверзатель ушей. Моё изобретение. Изготовлено по чертежам, продиктованным мне голосами, – он поднял глаза к небу, – ангелов, ангелов прозрачнокрылых! Они ничего не скрыли от меня!
Маша и Гарин профессионально переглянулись.
Пианист продолжал:
– Уже второй век у человечества коллективные пробки восприятия в ушах! ХХ век изгадил, испохабил классическую музыку! Все эти Горовицы, Рубинштейны, Гульды ещё тогда забили, законопатили уши человечеству своей пошлостью, безвкусицей, коммерциализмом! А нынешние пианисты? Так называемая исполнительская элита! Ни одного достойного! Ни од-но-го! Сволочи, мерзавцы, подлецы!
Он затопал ножками в лакированных ботиночках.
– Всех их надо вышвырнуть на помойку за величайшее преступление против музыки! Я бы их всех растоптал, растоптал!
– Однако, голубчик, вы кровожадны, – усмехнулся Гарин.
– Когда покушаются на музыку, я готов взять в руки самую большую дубину!
– Я слушала Гульда. – Маша допила шампанское. – Он великий.
Андриянис затопал и затряс в ярости своим “штопором”:
– Дебил! Аутист! Шарлатан!
Гарин поморщился, берясь за трость:
– Любезный, это становится скучно…
Почувствовав, что слушатели собираются уходить, Андриянис вмиг успокоился, протянул им “штопор”:
– Всего двадцать пять ахча!
– За этот отверзатель ушей? – Гарин тюкнул по агрегату набалдашником трости.
– Нет, за процесс отверзания! Две минуты, и я открою вам уши, вы услышите музыку сфер и навсегда поймёте, чем шарлатан отличается от великого пианиста! У вас навсегда исчезнут пробки коллективного восприятия классики, наросшие в ушах за многие десятилетия!
– Я, пожалуй, останусь со своими пробками. – Гарин согнул руку в локте, подставляя Маше.
– Я тоже. – Маша взяла его под руку.
– Хорошо, двадцать!
– Нет, любезный.
– Пятнадцать! Всего пятнадцать!
– Оставьте наши пробки в покое. – Маша вложила монету в руку Андрияниса. – Это вам за Листа.
– Ну и убирайтесь! – злобно пропищал тот, пряча монету. – Оставайтесь глухими! Живите, не слыша музыки сфер! Потребляйте музыкальные суррогаты! Продолжайте слушать аутиста Гульда!
– Непременно продолжим.
Они двинулись по бульвару. Гарин зевнул:
– Меня от таких агрессивных пророчков сразу в сон клонит. Мда… а глазки у него субстанциальные.
– Я заметила, – вздохнула Маша. – Таких сейчас всё больше и больше.
– Глаз?
– И глаз, и людей.
– Субстанциальность в мире накапливается сама по себе. Как снежная лавина.
– Да! И в один прекрасный весенний солнечный день она…
– Именно! В связи с этим, Маша, не завалиться ли нам в постель с бутылочкой доброго и совершенно несубстанциального бордо?
– Гарин, как же я вас люблю!
Вскоре нагая Маша, желанно поводя худыми плечами, уже сидела на Гарине, распростёртом поперёк двуспальной кровати в номере “Белой улитки”.
В широкой и чистой постели под разговоры о ближайшем будущем распили бутылку бордо.
Маша заснула. Гарин бесцельно пошарил в сети,
