Они попрощались, и Ангела поползла к выходу. Пьяная девушка повиляла задом ей вслед, вызвав взрыв хохота у гвардейцев.
– Мудаки! – Маша бросила на них презрительный взгляд. – С казахским спецназом бы хорохорились.
Гарин стал разглядывал зомби. От того попахивало. Но это не был запах нищего-бомжа. Пахло земляной прелью. На засаленной куртке у Байкала виднелся значок цой жив! с лицом кудрявого азиата.
– Кто такой Цой? – спросил Гарин Машу.
– Это вдохновляющий символ для всех дезактивированных зомби. Советский рокер. Погиб, но потом появлялся в разных местах.
– Думают, что зомби?
– Может быть…
– Маша, боливийская чёрная началась не в советское время. Как врач вы должны это знать.
– Я знаю, но тем не менее… Я одного не понимаю: зачем их дезактивируют?
– Коммерция. Используют как рабочую скотину на самых грязных работах. На фронтах – в похоронных командах.
Бармен принёс зомби стакан молока.
– Поставить твоё? – спросил он с улыбкой.
Зомби прогудел одобрительно. Бармен отошёл, и вскоре зазвучала советская рок-музыка. Услышав первые аккорды, зомби стал ритмично подёргиваться, замотал своей земляной головой в такт. Щельрот его разошёлся, и он глухо загудел песню, повторяя за поющим что-то про сердца, вены, глаза и перемены.
Гарин прислушался к звучащей в баре песне.
– Действительно очень похоже на голос зомби, – сказал Гарин.
– Я же вам сказала! – Маша похлопала его по руке.
Подошёл пьяноватый гвардеец, приобнял зомби:
– Как ты, Байкал? Всё норм?
Но тот гудел песню. Гвардеец глянул на Гарина и Машу, обратился к ним по-алтайски, но поняв, что они русские, перешёл на русский:
– Вы только нашего Байкала не обижайте.
– Кто ж его обидит? – усмехнулась Маша.
– Он заслуженный.
– Не сомневаемся! – тряхнул бородой Гарин.
– Наш, барнаульский! – Гвардеец похлопал зомби по плечу. – Угораздило пацана десять лет назад влипнуть.
– Покусали? – догадался Гарин.
– Ну! – пьяно мотнул головой гвардеец. – Он тогда срочником был, послали их в облогу. Там в земле под одним селом зомби кишели. Они в оцеплении стояли, ждали, когда вакцину подвезут, чтоб здоровых привить. Да так и не дождались. Не подвезли, сволочи! Ну и короче, зомби прорвались, порвали солдат, а Байкала куснули. Вот, с тех пор!
Он снова похлопал зомби. Тот всё трясся и гудел песню про жажду перемен.
– А что за село было? – спросил Гарин.
– Там, на запад, за Уралом! – махнул рукой гвардеец. – Долгое.
Гарин побледнел.
– Как? – переспросил он.
– Долгое, Долгое! Ладно, отдыхайте!
Гвардеец пошёл к своим. Гарин сидел словно ледяной водой окаченный.
– Долгое… – произнесла Маша. – Это что, то самое? Я помню… вы же рассказывали?
Гарин сидел истуканом. Песня кончилась, и зомби тут же перестал дёргаться и подпевать, взял стакан молока своей коричневой клешнёй, поднёс ко рту и стал громко цедить.
– Гарин, милый… – Маша взяла его безвольную руку.
– Я должен побыть один, – произнёс он отчуждённым голосом.
В тёмном, только полной луной освещённом переулке Гарин опустился на старую скамейку. Вокруг не было ни души, валялся мусор, и в соседнем дворе шипели и завывали два майских кота. Гарин устал бесцельно бродить по городу. Алкоголь выветрился, остались лишь усталость и всё то же мучительное чувство, словно кто-то большой и беспощадно честный враз содрал с него одежду и бросил на пустынной площади под ледяным ливнем.
“Да и это было бы лучше…” – в который раз подумал он, нашарил в кармане коробку с папиросами, которые только что кончились.
Вытащил пустую коробку, швырнул на землю.
Во время бесцельной прогулки по городу мысли путались, но неумолимо выстраивалась навязчивая живая картина, складывалась, обрастая изобразительным мясом, и ползла жирной многоножкой, словно быстро прокрученный фильм: путешествие с Перхушей со всеми стремительно вспыхивающими подробностями, мельница, мельничиха, витаминдеры, поле, волки, метель, снежные хлопья, тщетная попытка преодоления последней, самой тяжёлой атаки метели; и вот уже утро, солнечное морозное утро, а впереди за полем – Долгое, с заснеженными крышами и дымами из труб, и Зильберман встречает на тройке, а Гарин раскрывает саквояж и показывает ампулы, ампулы, ампулы с вакциной, они блестят на солнце, и рад Зильберман, трёт свои быстрые руки; они пересаживаются с дурацкого самоката на тройку со здоровыми, холёными лошадьми, и на розвальнях, под медвежьей полостью въезжают в Долгое, и вместе прививают всех, и себя тоже, всех, мужиков, баб, детей, и стариков, и солдат из облоги, и первым – здорового рослого парня с улыбчивым широким лицом, алтайца с редким именем Байкал.
Гарин горько плюнул на истоптанную, покрытую мусором и подсолнечной шелухой землю. И заметил рядом с лавочкой раскрытую книгу. Наклонился, поднял. От книги, влажной, изорванной на самокрутки, осталось лишь несколько страниц. Она была старая, вероятно прошлого века, с дешёвой жёлтой бумагой. И на русском.
“Ужасный дефицит папиросной бумаги в городе-с!” – вспомнил он слова угодливого продавца в местном табачном магазине.
Луна хорошо освещала влажные страницы. Гарин машинально стал читать:
