Какая-то старуха сметала палые листья. Она подвигалась все ближе и ближе к нам, и мы медленно стали отходить по склону в сторону. Я шел и думал о пасторе. Я припугнул его сперва здоровьем его жены, это подействовало едва на две недели; я припугнул его собственным его здоровьем и призраком смерти, это подействовало на шесть недель. Да и то лишь потому, что он был от нее на расстоянии. Я начинаю подозревать, что Маркель и его киренаики правы: люди не о счастье пекутся, они стремятся к наслаждению. Они стремятся к наслаждению даже вопреки своим интересам, вопреки своим убеждениям и своей вере, вопреки своему счастью… И молоденькая женщина, что шла сейчас о бок со мною, так горделиво выпрямив стан, но низко согнув под бременем печалей нежную шею в шелковистых завитках светлых волос, – она поступала совершенно так же: искала наслаждения и не заботилась о счастье. И тут меня впервые поразила мысль, что один и тот же, собственно, образ действий вызывает во мне неодолимое отвращение к старику пастору и бесконечную нежность к молоденькой женщине, более того, робкое благоговение, точно в присутствии божества.
Пылающее закатное солнце потускнело, пробиваясь теперь сквозь плотную завесу испарений над городом.
– Простите, фру Грегориус, вы позволите задать вам один вопрос деликатного свойства?
– Ради бога.
– Тот, кого вы любите, – я ведь даже не знаю, кто он, – он-то что об этом говорит, и вообще: что он думает предпринять? Как он представляет себе дальнейшее? Ведь нынешнее положение вряд ли может его устраивать…
Она долго молчала. Я было решил, что сказал бестактность и она просто не желает отвечать.
– Он хочет, чтобы мы уехали, – вымолвила она наконец.
Я даже отступил на шаг.
– А он может уехать? Я хочу сказать, он свободен, обеспечен, не связан ни службой, ни профессией, волен поступать, как ему вздумается?
– Нет. Если б так, мы бы давным-давно уже уехали. Здесь все его будущее. Но он хочет попытать свои силы на новом поприще, в другой стране, как можно дальше отсюда. В Америке, например.
Я невольно улыбнулся про себя. Клас Рекке – и Америка! Но мне стало не до смеха, едва я подумал о ней. Я думал: там он пойдет ко дну с помощью тех именно своих качеств, которые вывозят его здесь. И что тогда станется с нею?
Я спросил:
– А вы сами – хотите вы этого?
Она покачала головой. Глаза были полны слез.
– Я больше всего хочу умереть, – сказала она.
Солнце погружалось мало-помалу в серую мглу. Прохладой потянуло от деревьев.
– Я не хочу губить его жизнь. Не хочу делаться ему в тягость. Ведь зачем бы он уехал? Только ради меня. Вся его жизнь тут, положение, будущее, друзья, всё.
Я ничего не сумел на это ответить, она была тысячу раз права. Я снова подумал о Рекке. Само это предложение было так на него не похоже. Вот уж не ожидал, что он способен на подобные поступки.
– Скажите, фру Грегориус, я могу ведь рассчитывать на вашу дружбу, вы считаете меня другом, не правда ли? Вы не обижаетесь, что я говорю с вами о таких вещах?
Она улыбнулась мне сквозь слезы и вуаль – да, она улыбнулась!
– Я к вам очень хорошо отношусь, – сказала она. – Вы такое для меня сделали, чего никто другой не сумел бы или просто не захотел сделать. Вы можете говорить со мной о чем угодно. Мне так нравится, когда вы говорите.
– Скажите, а он, ваш друг, – он давно задумал уехать с вами? Давно он об этом говорит?
– Нынче только в первый раз сказал. Мы виделись тут незадолго до вас. Он ни разу прежде об этом не заговаривал. Мне кажется, у него прежде и в мыслях этого не было.
Я начинал понимать… Я спросил:
– Так, значит, что-нибудь такое стряслось, вот именно теперь… если ему пришла вдруг эта мысль? Что-нибудь его встревожило?..
Она опустила голову:
– Возможно.
Старуха с метлой снова шла прямо на нас, мы побрели назад к церкви, медленно, в молчании. Мы остановились у паперти, где и встретились. Она устала; она села, как прежде, на ступеньку и подперла ладонью подбородок, уставив взгляд в густеющие сумерки.
Мы долго молчали. Было тихо вокруг нас, но над нами ветер уже слышнее шуршал листвой, и не было больше тепла в воздухе.
Она вздрогнула как от озноба.
– Мне хочется умереть, – сказала она. – О, как мне хочется умереть. Я чувствую, что свое уже получила – все, что мне причиталось. Никогда уж не смогу я быть так счастлива, как была в эти недели. Редкий день проходил без того, чтобы я не плакала; но я была счастлива. Я ни о чем не жалею, но мне хочется умереть. Да только как это сделаешь. Самоубийство, по-моему, отвратительно, в особенности для женщины. Мне противно всякое насилие над естеством. Да и его, признаться, жаль.
Я молчал и не прерывал ее. Глаза у нее сузились.
– Да, самоубийство отвратительно. Но жить бывает порой еще отвратительнее. Просто ужасно, как часто нам приходится выбирать лишь между вовсе уж отвратительным и менее отвратительным. Ах, если б можно умереть!