Как раз в мой День Рождения. Мать мне тогда выдала новенькую, перешитую из отцовской формы, рубашку и наглаженные штаны. Гости же придут. Я, конечно, гулять отправился. Показать остальным, что и у меня обмундирование лощёное имеется.
Тут во дворе эти двое. Свистят в спину: “Куда намылился, выродок несчастный? Голова резин – не русский, и не грузин!”
У меня кулаки сами сжались, губу до боли закусил. Показал умникам по чем фунт лиха. Хотя Каха хорошо наколотить мог. Сильным был и смелым. Просто меня недолюбливал.
Так что пришлось драться, чтобы трусом не прослыть. Тут уж было не до рубахи и брюк. Даже ремень от отца и угол с гречкой от матери не пугали.
И меня стали дубасить, а я в ответ левой, правой. Втроём по пыли и траве гоняли друг друга.
Чем бы дело закончилось – не известно, только тётя Нино выскочила во двор, нас растащила. Всем подзатыльников нашлёпала.
А мне что – шлёпай, не шлёпай, поздно – нос в кровь разбит, рубаха испачкана, на штанах дыра. Домой идти – дураком быть.
Говорю: “Хана мне дома!”
Тут уж Зурик и Каха посочувствовали. Знали мою мать.
Зураб свой платок носовой дал. Белый с вышитым корабликом. Я только рукой махнул от отчаяния. Подумал: “Уплыть бы на этом корабле на самый необитаемый остров!”
Тётя Нино глянула на меня с прищуром: “Важишвили, ну-ка давай ко мне. Починим, почистим тебя. Мать даже и не узнает, что вы такую драку затеяли. Давай, давай, шевелись скорее!”
Я спорить не стал. Пожал руку Зурабу и Кахе, попросил не выдавать меня брату и родителям. Кивнули, что не скажут.
Пошёл за Нино. Она этажом ниже нашей квартиры жила.
Хотя, тётя Нино, на пожарной станции работала, все от нее подальше держались. Просто она особенной была. Не верила чужим разговорам. Сплетни не слушала, не участвовала в перебранках.
Она вообще себе только верила.
Ей в войну две похоронки пришло. Одна за другой, на мужа и на сына. Тетки во дворе судачили, что Нино и слезинки не проронила, и в первый, и во второй раз.
Сказала только почтальонке на известие о смерти сына: “Сон видела, важишвили мой вернется. Он живой, знаю, что живой! А ты больше не ходи ко мне с плохими новостями, не поверю”.
Народ к Нино с утешениями сунулся. Все соседи и знакомые сочувствовали. Её Георгий добровольцем отправился на фронт, в 17 лет. О нем только хорошее говорили и помнили. Но тётя Нино твердила: “Не хороните Георгия. Он не погиб.” Выгоняла людей, ругалась, двери закрывала, потом и вовсе свечки в церквушке за здравие ставить стала, поминать отказывалась.
Вот и сделалась для всех сумасшедшей теткой. Её так и стали звать, что грузины, что русские – двинутая Нино Махарадзе.
Я её тоже побаивался. Как не бояться – едешь по перилам, посвистываешь. Она неслышно двери распахнет, точно из неоткуда появится, глянет, что ледяной водой окатит. Веселья, как не бывало.
А тётя Нино и слова не произнесёт. Дверь так же тихо прикроет и как не было ее, только уже на перила взбираться желания нет.
Вот я и старался на глаза ей лишний раз не попадаться.
А тут поверил безо всякого. Встал и пошёл, не возражая.
В подъезде тонкий голос Славкин услышал, видать мать за мной брата послала. Испугался. Я в таком виде. Заложит ведь.
Но Нино быстро дверь открыла, я успел прошмыгнуть незаметно. Заскочил в коридор, замер в полумраке. Почувствовал запах незнакомого дома. Тут и свежесть, и острота, и что-то такое настоящее, будто знакомое, сочное. Как назло, живот заурчал.
Тётя Нино двери прикрыла, свет включила и засмеялась:
– Ты голодный чир ои, Лев?
А я замер. Никогда еще не видел, как она смеется. Зубы у нее крупные, белые, полный рот. И на одной щеке ямочка. А глаза не смеются, в душу смотрят:
– Чего затих? Скидывай ботинки, шагай в уборную мыться.
Распахнула двери, и я покорился. Над умывальником висело овальное зеркало. Глянул в него и ахнул. Нос раздулся, кровь запеклась бордовой коркой, волосы вздыбились слипшимися от пота кусками. На пыльной рубахе тонкой струйкой тянулся след моей встречи с Зуриком и Кахой.
На штаны я даже глядеть не стал. Выдохнул. Включил медный кран, и он зачирикал холодной водой. Я набрал её в ладони и брызнул в лицо, а потом еще, и еще раз, пока щеки не перестали чувствовать слезы.
Обернулся на звук шагов. В дверях стояла Нино. Через одну руку перекинула полотенце и какие-то вещи, в другой держала чайник:
– Горячая вода здесь. Не успела остыть мадлоба Гмерти. Тебя ждала, наверное. Ну-ка, вот в тазу разведи, чтобы хоть немного тепла было. Вот так, не спеши, милый, не обожгись. Освежись, накинь эти вещи, а свои неси мне.
Сказала и ушла, а я принялся мыться. Вода была приятной. В горячие, сухие дни такая едва уловимая, теплота только в радость, как будто в реку нырнул. Не жарко и не холодно. Я сел в наполненный таз, намылил шею и уши, потянулся. Так мне хорошо стало, так свободно и спокойно. Не хотелось никуда выходить, вот бы сидел и сидел всю жизнь в этом тазу.
