Я смыл остатки мыльной пены и нырнул в полотенце. Оно было мягким и пахло какой-то терпкой травой и свежим ветром. Я укутался, а затем стал растираться. Накинул вещи, что принесла тётя Нино. Рубаха и штаны были большими и хрустящими от крахмала. Я закатал рукава, сгреб в охапку свой пыльный нарядец и зашлепал босиком по чистым, деревянным половицам.
Нино обернулась на скрип половицы и позвала глухим голосом из комнаты:
– Иди сюда, важишвили, поешь, милый, а то в животе концерт зазвучит снова.
Она подошла ко мне, взяла из рук вещи и пригласила к столу. Меня уже ждала дымящаяся тарелка с харчо, густо посыпанным кинзой. На разделочной доске лежали пури, бадриджани с грецким орехом и сулугуни. В овальной пиале дымилось, щекотало ароматами лобио из красной фасоли и перца. От таких чудес и голода закружилась голова.
Я часто слышал эти запахи жгучей и пряной кухни Грузии. Лакомился урывками. И вот теперь они принадлежали только мне. Я жадно, без стеснения, накинулся на острый суп, он жег губы жирным и горячим бульоном, а я макал в него пури. Обо всем забыл, опомнился лишь тогда, когда услышал смех Нино:
– Геамот, сынок! Люблю тех, кто есть с аппетитом. Я тебе еще баклажан положу. Мой Георгий тоже ест в удовольствие. Сегодня у него праздник. День ангела. Вот я и наготовила все, что он любит. Ешь, милый за его здоровье!
Я облизнул губы и ответил зачем-то:
– А мне сегодня 10 лет исполнилось.
Нино закончила штопать штаны. Положила их на колени, глянула на меня, улыбнулась, на глазах показались слезы:
– Расти счастливым, сынок. Бог и родители тебе жизнь подарили. Будь благословен, милый. Помни свое десятилетие. Мужчиной стал.
Она смахнула слезы широкой ладонью, а я зачем-то встал из-за стола, не зная, как поступить. Хотел подойти и обнять Нино, но боялся, что она может рассердится.
Мать точно бы рассердилась.
К чему эти телячьи нежности, самом деле.
Тётя Нино улыбнулась глазами, протянула руки, и я потянулся в ответ. Она крепко прижала меня к себе, вздохнула и я почувствовал запах ее волос. Они пахли кукурузным хлебом. Нино коснулась сухими губами моей щеки и сказала:
– Рубаха и штаны как новенькие. Мать ничего не заметит.
Я стянул с себя чужую одежду, спросил:
– Это вещи вашего Георгия?
Она кивнула:
– Наверное, уже малы ему будут. Он теперь мужчина, на шесть лет повзрослел.
Я примерил штаны, сглотнул:
– Вы верите, что он вернется?
– Я знаю, милый.
– Все тётки считаю вас чудной, странной.
– Плевать мне на них.
– Меня тоже считают странным. Выродком и грузинским сыном.
– Никого не слушай, себя слушай. Сердце у тебя солнечное, Лев. Будь тем, кем хочешь, кем желаешь, а не тем, кем тебя другие считают.
– А если я не знаю, кто я, то кем же мне быть?
– Собой милый, таким, как сейчас. Ты замечательный.
Я глянул на стену. Два мужских портрета слушали наш разговор. Нино обратилась к ним:
– Это Лев. Он к нам теперь ходить будет. Будешь ведь, мальчик?
Я пожал плечами:
– А можно?
– Я тебе ключ дам. Когда тяжело станет, даже если меня не будет, – зайди. В кладовке висит чурчхелла. Сыр, пури, кинза всегда имеются на кухне. Есть и книги.
А если я дома буду, еще лучше. На крыше не прячься больше, там опасно. Всегда за тебя переживаю.
Я и в самом деле частенько пропадал на крыше. Там отсиживался, чтобы избежать ремня и гречки, когда мать была не в духе.
Нино протянула резной ключ. Я не решался взять, но она прикрыла глаза и качнула головой:
– Это будет нашим секретом.
– А можно я ключ за кирпич спрячу между этажами? Никто не найдет.
– Так и сделай.
С того дня я буквально пропадал в доме тети Нино. Она меня как будто всегда ждала. Оставляла еду на столе в гостиной, закрыв тарелку полотенцем и сверху клала записку: “Вначале мой руки, потом ешь, Лев!”
И я ел, мыл посуду, иногда засыпал сидя на кресле, ожидая ее. Отец был все время в полетах, а когда возвращался, валился от усталости. Мать моего отсутствия и вовсе не замечала, только говорила: “Опять завеешься до вечера? За что ты мне достался, непутевый?”
Но Славка заметил, что я сдружился с Нино, рассказал матери, на меня поглядывая. Она лишь рукой махнула: “Два сапога пара. Притянулись же!”
Только я продолжал таится, как будто боялся, что квартира Нино, вместе с ней, однажды исчезнет из нашего дома. Тогда и я исчез бы, наверное. Да и рассказывать о наших с Нино разговорах, теплом смехе, песнях и всяких обычных, но таких важных для меня вещах никому не желал. Как будто это было чем-то настоящим, а настоящее хочется охранять от чужих глаз. Беречь.
Со временем все в округе узнали о нашей с Нино дружбе. Шила в мешке не утаить. Глядели, но ничего не говорили. Казалось, точно мы две белые вороны в этом мире, суженном до военного городка.
От меня даже, как будто, отстали сплетники. Словно, страх перед Нино и на меня распространился, накрыл защитным плащом.
Мне только того и надо было, чтобы все оставили в покое.
В квартире тети Нино я всегда чувствовал свободу и внутренний покой. Читал книги, мылся в тазу, дремал, фантазировал, рисовал. Много думал. Мне было важно понять кем же, на самом деле, являюсь.
