Аттестат… Вроде родные… У меня теплеет на душе. И в то же время мне здорово не по себе. Ну чего, чего вы все смотрите на меня?
– Что все это значит? – спрашиваю я, стараясь говорить тверже и строже.
– Тебе лучше знать, – отвечает Татьяна. – Ну, это потом, а сейчас ты, наверное, голодна?
Голодна? Да это мое привычное состояние, я его почти не замечаю.
– Нет, не очень. А у вас… есть что-нибудь?
– У нас суп «ура Суворову» из чечевичных концентратов и еще картошка вареная, – извещает Сталька.
От одной мысли о чечевичном супе у меня начинается обильное слюновыделение.
– Крепко живете, милые мои.
– Дядя Вася свой доппаек нам возит.
Кастрюлька с супом булькает на плите. Мой обостренный нюх, необыкновенно чуткий ко всем кулинарным запахам, жадно ловит пресный аромат вареной картошки. Нет, в самом деле, они, кажется, ничего устроились. С лиц ребят сошел тот зеленоватый оттенок, какой имеют ростки овощей, появившиеся в подвале. Домка даже порумянел, и на лице можно пересчитать все веснушки.
Суп «ура Суворову» – объедение. Опустошаю миску и прошу добавки. Как бы это у них половчее спросить о Василии – где он? Когда заезжает? Простой, естественный вопрос, но вот почему-то никак не наберусь духу его задать. Начинаю расспрашивать о раненых. Военные? Они уже почти все в армии. Последние приходили из запасного полка прощаться в госпиталь неделю назад. Мудрик? Он уже в форме. Тоже пока еще где-то недалеко… Говорят, представлен к большому ордену, даже будто в Герои Советского Союза.
Мария Григорьевна? Эта дома. Муж из эвакуации воротился, сын после ранения на побывку долечиваться прибыл. Да еще внуки…
– Ну, а полковник Сухохлебов – он сначала где-то был, а теперь, по приказу командования, доукомплектовывает свою Верхневолжскую ордена Красной Звезды гвардейскую дивизию, – наконец-то произносит Домка.
– У него машина настоящий «козел» – четыре колеса, и все ведущие. Вот, – заявляет Сталька, – он сегодня меня до угла довез.
– Как? Он был здесь сегодня? – невольно вскрикиваю я.
Сразу вспоминается несостоявшаяся встреча в двенадцать ноль-ноль. Опять не повезло, опять разминулись.
– Он отсюда к нам в госпиталь поехал, – говорит Домка.
– В госпиталь? Зачем?
– По старой памяти. Скучает, – поясняет Сталька тоном Василия. – И еще с ним военврач второго ранга какой-то… Они у нас только что пьянствовали.
– Не говори глупостей, – сердито, даже, пожалуй, слишком сердито одергивает ее Татьяна. – Какое это пьянство – сели двое мужчин и распили поллитровку.
– Спирту, – уточняет Сталька.
– А разве он пьет? – как-то машинально спрашиваю я.
– Ну, а как же? Им в армии по приказу наркомовская полагается.
И вдруг меня потянуло в госпиталь, в наше подземелье. Расцепив Сталькины ручонки, обнимавшие меня, я встала. Три пары глаз вопросительно уставились мне в лицо. Только Сталька спросила:
– Ма, ты туда?
Я торопливо одевалась.
– Ну конечно же, в госпиталь… Я ведь туда и не заехала, прямо к вам… Надо же мне там объявиться… Посмотреть моих раненых…
– Твои все уже ушли. Там теперь другие, – авторитетно поясняет Домка, грустно следя за тем, как я надеваю пальто. – Там военврач первого ранга Громова начальник. Из наших только тетя Феня да на вешалке эта Зинаида, новая Райкина мама. Они сейчас за нашими шкафами обе и живут.
– А ты откуда все знаешь? – спрашиваю я, одергивая косынку.
– Как откуда? – удивился Домка. – Я ж там работаю. Брат милосердия…
– Он там работает, а меня вот демобилизовали, – жалуется Сталька. – Дядя Вася говорит – не насовсем, временно. А ты меня призовешь? Да? Домка у нас рабочий паек получает.
– Что ж сделаешь, – точно оправдываясь, говорит Татьяна. – На фабриках и помельче сейчас работают.
Я вижу, с какой обидой все трое следят за моим одеванием. Родные, с какой бы радостью я с вами осталась, но я ж не могу, мне ж нужно…
– Вера, ты хоть картошки поешь! Успеешь.
– Там сейчас никого из врачей и нет. Только к вечернему обходу подойдут, – говорит Домка.
А эта невыносимая Сталька бухает:
– Ты, ма, зря, он, наверное, уже уехал.
Татьяна хмурит черные брови. Домка отвешивает сестре звонкий шлепок.
– Я скоро.
– Ну хоть теплое на ноги надень, нельзя же в туфлях по морозу. – Татьяна, сняв с лежанки, бросает мне свои фетровые боты. Они велики, но как тепло ногам! В прихожей останавливаюсь поправить у зеркала косынку и слышу в комнате разговор.
– И часа с нами не посидела… – ворчливо произносит Сталька.
– Не сметь так о нашей Вере! – обрывает Домка, но голос у него печальный. – Картошка… Так ни одной и не съела.
Милые, милые вы мои! Знали бы вы, как трудно от вас уходить. Но я же ненадолго. Сейчас приду, надо же мне повидать раненых, госпиталь, в котором я столько пережила, Громову Валерию Леопольдовну. Надо же хоть показаться. Я – мигом.
А на дворе совсем прояснилось. Небо лежит над городом голубое, свежее. Кругом белым-бело, и сейчас, когда солнце клонится к западу, все отливает перламутром, а тени совсем фиолетовые. Мне даже чудится, что пахнет весной. Хотя откуда же? Рано. На миг я останавливаюсь, рассматривая у калитки рубчатые оттиски шин. Они совсем свежие.
