– Обещаю вам самолет не угонять. Просто доложите командиру, что пассажир просит его разрешения пройти в пилотскую кабину и прослушать известия. – И хотя Мечетный никогда не упоминал о своем звании и только в праздники надевал Золотую Звездочку, тут он добавил для верности: – Просит Герой Советского Союза, кандидат технических наук, инженер Мечетный.
– Хорошо. Я скажу. – Девушка скрылась.
– Простите великодушно мою назойливость. Назовите, пожалуйста, популярное слабительное средство из восьми букв, – попросил его вдруг попик, отрываясь от кроссворда.
– Что, что?
– Кроссворд не решается. Зашел в тупик. Все уперлось в это загадочное слабительное. Уж вы извините.
– Касторка, – ответил Мечетный и двинулся по проходу вслед за девушкой.
Теперь, ночью, когда огни в салоне были притушены, казалось, что самолет не летит, а висит в воздухе. В иллюминаторе виднелось черное небо, изрешеченное ярчайшими звездами. И оно тоже висело над белым облачным полем, курчавившимся, как баранья шкура. Это подсвеченное луной бесконечное поле медленно отплывало назад.
Первый и второй пилоты в белых рубашках с закатанными рукавами сидели неподвижно, как монументы, на фоне толпы светящихся приборов. Бортрадист, худенький курносый паренек, протянул Мечетному большие пухлые наушники.
– Пожалуйста, известия сейчас пойдут, – и полюбопытствовал: – А зачем вам? Что там передадут? Чего ждете?
Мечетный сделал вид, что не расслышал вопроса. Он не знал, что ответить, и, подумав об этом, сам удивился. Чего он ломает голову? Что случилось? Почему вдруг накатила на него эта волна, накатила и захлестнула все его мысли? Странно. Очень странно.
В последние годы жизнь его наладилась, шла ровно, по проложенной им самим колее. Мало что, кроме работы, волновало и увлекало его. Жил строго, по составленному им самим графику. Зимой и летом в трусах делал на балконе гимнастику, обливался ледяной водой. Сам варил себе кофе, жарил яичницу с грудинкой, выпивал стакан кефиру. Ровно в девять подводил свой «Жигуленок» к крыльцу лаборатории и появлялся в ней с такой точностью, что по приходу шефа сотрудники могли проверять часы. В лаборатории, где сейчас велись изыскательские работы больших масштабов, были, конечно, и трудности, и переживания, и волнения, но и в эти часы инженер Мечетный внешне сохранял спокойствие и даже нагоняй давал своим сотрудникам тем же ровным или, как они сами определяли, «тусклым» голосом.
И вот он, славящийся и гордящийся своим хладнокровием, стоит в коридорчике тесной кабины и, прижимая к уху губчатый наушник, явно волнуется на глазах этого курносого паренька.
…Последние известия текут в наушниках в привычном ритме. Звучат знакомые фразы: «В Колонном зале Дома союзов состоялось… досрочно достроена и сдана в эксплуатацию… в результате предмайского соревнования на восемь дней раньше срока пущен агрегат самой большой в Европе… успешно закончили культивацию посевов зяби и дали обязательства…» Ага, вот! «Указом Президиума Верховного Совета…» Мечетный просто втискивает в щеку мягкий губчатый наушник и чувствует, что рука у него вспотела от волнения. «…За исключительное мужество и самоотверженность, проявленные при спасении школьников, начальник высокоширотной геологической партии Лихобаба Анна Алексеевна награждается…»
Лихобаба Анна Алексеевна. Мечетный протянул радисту наушники, рука его дрожала.
– Ну что, прослушали? – Курносый парень просто изнемогал от любопытства… – Что сказали-то? Хорошее? Плохое?
– Не знаю, – ответил Мечетный и направился к двери.
В полумраке салона можно было все-таки кое-что рассмотреть. Молодой парень в могучей бороде, который ухитрился перехрапеть звон моторов, сейчас проснулся и, разложив на откидном столике какие-то бумаги, старательно писал. Те трое, в брезентовых штурмовках, играли в карты. Тетки-колхозницы, что щелкали кедровые орешки, спали, закутавшись в свои клетчатые шали. Шахматисты все еще млели над доской. Спала и куколка-стюардесса, свернувшись, как котенок, в свободном кресле. Словом, комфортабельнейший самолет на этом дальнем рейсе теперь напоминал зал ожидания на какой-нибудь маленькой станции.
Попик тоже спал. Но, когда Мечетный усаживался с ним рядом, он открыл глаза.
– Великая вам благодарность за касторку.
– За какую касторку?
– А за ту самую, которую вы по своему великомудрию мне подсказали. Сижу, ломаю голову: Иисусе Христе, слабительное, какое же такое народное слабительное. Ревень? Нет… Чернослив – не подходит… Олиум Рициний? Два слова. А тут благодаря вашей догадливости кроссворд сразу решился. Позвольте поинтересоваться, что же вы такое услышали в последних известиях?
