Сапер был москвич. На следующий день за ним приехала жена – пожилая женщина. Она уводила его под руку, с наигранной бодростью бормоча:
– Ничего, Колюшка, ничего. Главное, жив, вернулся… Ребятишки-то как тебя ждут… Они там в садике, их не пустили. Вот поглядишь, как они тут без тебя выросли. Вот увидишь.
– Ничего, ничего я больше не увижу! – крикнул сапер, и хриплый негромкий этот вскрик, как ножом, резанул Мечетного. Но сапер уже взял себя в руки, тихо сказал жене: – Извини, Машенька… – А в дверях бодро бросил всем: – До свидания, братцы!
Когда шаги их стихли в коридоре, в палату опять вошла томящая тишина. Лишь несколько минут спустя кто-то как бы выдохнул:
– Да-а!..
И вот пришел день, когда настала очередь Мечетного определить свою судьбу. Профессор сам пришел за ним в палату, сам под руку довел его до операционной. Рука его лежала на руке Мечетного. Сзади слышались шаги медицинской свиты, и среди этих шагов Мечетный отличал легкую походку Анюты. Потом шаги Анюты перестали звучать. За Мечетным закрылась дверь какой-то комнаты.
Его усадили в кресло. Голову заключили в жесткое изголовье. Легкими прикосновениями проворная и осторожная рука стала отклеивать марлевый щиток, закрывавший глаз. Боли не было, но Мечетный весь вжался в подлокотники. Сейчас… Сейчас… Вот сейчас все узнается. Его просто трясло от волнения, и он никак не мог подавить в себе эту дрожь…
Щелкнул выключатель. К лицу поднесли что-то источавшее мягкое тепло. Лампочка? Да, наверное, лампочка. И вдруг в плотной тьме, окутывавшей Мечетного столько дней, мелькнул свет.
– Вижу! – закричал он не своим голосом.
– Тише, капитан. Спокойно, – пророкотало над ухом, и, как всегда, у профессора в минуту волнения как бы выкатилось из горла три круглых «О».
Теперь Мечетный различил контуры большой головы, пряди седеющих волос, выбивавшихся из-под колпачка, усы, небольшую бородку клинышком. Так вот он какой, этот «бог окулистики»! И почему-то показалось ему, что когда-то и где-то он уже видел эту голову, этот широкий, утиный нос, эту уютную бородку.
– Ну, герой Одера, здесь бы нам с тобой самая пора перекреститься и возблагодарить бога, которого, увы, нет. А надо бы перекреститься и мне и тебе.
Голова исчезла. Мечетный довольно четко отличил во тьме сверкающие контуры какого-то прибора.
– Ну что, видишь?
Мечетный молчал.
– Он в обмороке, – произнес чей-то мужской голос, и к носу Мечетного поднесли пузырек с нашатырем.
– Ну что, хлопцы, есть еще порох в пороховницах? Не иссякла казачья сила у старика Преображенского! – с детским нескрываемым самодовольством произнес профессор. – Этот старый черт Преображенский еще покажет вам, молодые люди, на что он способен! Ведь видит, видит наш герой Одера… Ну что, очнулся, вояка? Чего морщишься?
– Глаз больно.
– Это ничего, это пройдет. На первый раз нагляделся, и хватит! – И на лицо Мечетного плотно опустилась марлевая шторка, и вновь обступила его непроглядная тьма. Но он ее уже не боялся.
А профессор продолжал хвастать, обращаясь не то к нему, не то к каким-то своим помощникам или ассистентам, находившимся в комнате, не то к самому себе:
– Ведь случай-то, случай-то какой! Из ничего, можно сказать, глаз собрал. Из клочков. А ведь видит, видит! Злорадство – качество противное, но обязательно отстукаю телеграмму во Львов этому венскому низкопоклоннику Недоле. Дескать, где немцу смерть, там русскому здорово… Или наоборот, что ли.
Мечетный сразу ощутил в себе прилив сил. Хотел было сам идти, но наткнулся на дверь. Его остановили, взяли под руки, и опять над ухом послышалось:
– Не торопись наперед батьки в пекло, потерпи. Походите недельку-другую с повязкой. Раньше снимете – под хвост собачий все мои труды… Нет, други мои, как операция-то проведена! Старый Преображенский превзошел сам себя, премия ему за такую операцию полагается.
Сразу же, как только открылась дверь, послышался возбужденный голос Анюты:
– Ну что, ну как?
– Нормально, – ответил Мечетный своим любимым словом, которое в это мгновение было явно не к месту. Но он был так полон своей радостью, что кружилась голова и не мог он взвешивать слова.
– Видите?
– Немного видел…
– Ой, здорово! – Анюта обняла Мечетного, влепила ему в щеку громкий поцелуй.
Все в том же состоянии полусна Мечетный вошел в лифт. Вместе с ним и Анютой поднимались какие-то врачи, по-видимому, свидетели его прозрения.
– Ну, наш старик от скромности не умрет. Он каждую фразу начинает с «я», а кончает «меня», «мне».
– Расхвастался! И ведь, наверное, из озорства отстукает во Львов свою телеграмму. Он из тех, кто на каждой свадьбе чувствует себя женихом, и на каждых похоронах покойником…
И тут Мечетного из его наркотической рассеянности вывел голос Анюты:
– Как вам не стыдно. Это ведь такой… такой человек.
Собеседники притихли.
– Старший сержант, не стоило бы вам вмешиваться в разговоры офицеров.
– На нас белые халаты, погонов не видать. А офицерам судачить, как бабам, и вовсе не к лицу!
А когда лифт остановился и щелкнул дверью, Мечетный успел еще услышать:
– Эта пэпэжонка совсем обнаглела!
– Не связывайтесь с ней, еще настукает.
