– Виталий Аркадьевич, я не виновата… Я ему говорила про наши правила. Этот гражданин сам…
При этом неожиданном вторжении хозяин даже выронил рюмочку с недоеденным яйцом. На лице его появилось гневное выражение, гнев быстро сменился удивлением и, наконец, радостью.
– Ба-ба-ба, кто пришел-то?.. Герой Одера… Постойте, постойте, как же ваша фамилия? – пророкотал бас хозяина кабинета.
– Мечетный.
– Да-да, именно, именно Мечетный. Ромео, да?.. Ромео без Джульетты?
Старик выскочил из-за стола, вырвал из-за воротничка заткнутую туда салфетку, отодвинул тарелку.
– Не шумите, Галя. Бесполезное дело. Капитан Мечетный нас с вами все равно не послушает. Не такой человек. Он первым через Одер на немецкую землю перепрыгнул… А вы ступайте, ступайте на свой пост…
– Но, Виталий Аркадьевич, наши же правила…
– Усвойте: правила существуют для человека, а не человек для правил. Мы с капитаном никогда не жили по правилам. Ведь так? – И строго: – Ступайте.
И когда накрахмаленная девица, недоуменно пожав плечами, скрылась за дверью, старик обнял Мечетного.
– Ну, садитесь. – Он показал на одно из старых кресел, стоявших перед письменным столом, а сам сел в такое же напротив. – Ну как глаз?.. О, глаз в отличном состоянии. Так какой же недуг вас ко мне привел?
– Никаких недугов, Виталий Аркадьевич, у меня нет. – Мечетный положил на стол тяжелые розы.
– Ну, а что же вас загнало в мое «бомбоубежище»? Сюда нынче попасть не так-то просто. Ну, рассказывайте: кто вы, что вы, где вы?..
В странном этом кабинете, как казалось, жизнь законсервировалась. Да и хозяин кабинета на первый взгляд остался тем же. Все та же седая прядь выбивалась на лоб, теперь уж из-под черной академической шапочки, седые усы и бородка даже отдают в прозелень. И так как на его плоском носу теперь были очки, он еще больше напоминал Михаила Ивановича Калинина. Но когда Мечетный, подойдя, посмотрел на него почти в упор, он разглядел, что старик как бы усох: его руки с длинными «хирургическими» пальцами точно обтянуты компрессной клеенкой, синие вены на них вздулись, а лицо покрылось невидной издали сеткой мелких морщинок. Шея и веки были в морщинах глубоких, как у черепахи.
Да, время не прошло и мимо этого человека. Только вот глаза под седыми бровями не потеряли своей живости и голубизны.
– Ну, Мечетный, рассказывайте, что же вас ко мне все-таки привело? Чем, как говорится, обязан? Увы, без дела сейчас в гости никто не ходит.
Мечетный вынул из кармана уже изрядно потертый номер газеты «Известия» и, протянув собеседнику, указал на заметку.
Старик стал читать, и по мере чтения морщинки на его бескровном, как бы пергаментном лице постепенно разглаживались.
– Так, так-так… Ну что ж, молодец девка! Как говорят актеры, «из своего образа не вышла».
– Думаете, она?
– А вы не знаете?.. Стало быть, вы так ее тогда и не нашли?.. Теперь понимаю, что не воспоминания и не благодарность вас ко мне привели.
– Честно говоря, да.
Старик снова перечитал и Указ и заметку.
– Ну что ж, по-моему, она.
– Мне тоже так кажется.
– Ну что же, теперь Ромео мчится искать Джульетту?
– Нет. Лечу в Гагру, на курорт.
– Ах так! – разочарованно сказал старик, сразу будто бы охладев. – Счастливого отдыха. – И спросил: – Так зачем же вы ко мне пожаловали?.. Кстати, вы женаты?
– Нет… То есть не совсем.
– Стало быть, все-таки не совсем. Что же вы теперь намерены делать после этого? – Старик похлопал себя по руке свернутой газетой. – Собираетесь искать эту самую Анну Алексеевну?
Мечетный смутился. До этого вопроса он как-то об этом всерьез и не думал, но ответил твердо, будто говорил о чем-то обдуманном и решенном:
– Буду искать.
– Выдающаяся была девица. Скольких лекарь Преображенский на своем веку людей перевидал! Перевидал и позабыл. А вот эту вашу Джульетту с широкой лычкой на погонах хорошо помню. Ведь как она за этот ваш глаз боролась!.. Что там греха таить, когда мы провели первое серьезное обследование, мне показалось, что он совсем безнадежен. Как и этому самому, львовскому коллеге, профессору, как его… Неходе. Взять вас на операцию значило бросить Неходе вызов. А тот ведь у себя дома светило. Можно ли бросать вызов, не веря в победу? Больше того, будучи почти уверенным в бесполезности операции. Все мои белые халаты говорили хором: не надо, откажитесь, ведь удач-то ваших никто не считает, а неудачу раздуют, ударят по вашему авторитету.
Вот так я этой девочке все откровенно и изложил, когда она однажды поздно вечером ворвалась ко мне в «бомбоубежище». Объясняю по-дружески, так и этак, не могу. Права не имею срамить Москву перед Львовом. А она никаких доводов не слушает: ну попробуйте, ну попытайтесь, это же такой человек, мне для него ничего не жалко! Сидит, слезы льет, и сквозь слезы глаза смотрят жестко, зло: неужели вы, знаменитый человек, трус? Трусите? Да? Трусите… Посмел бы мне кто такое сказать!
