А вот кладбище, в особенности последний отрезок дороги, это мне запомнилось. Как только прошли людные кварталы, то справа, то слева стали попадаться какие-то маленькие холмики. Сначала не обращали на них внимания, но один такой холмик оказался у самой тропинки, и Сталька вдруг взвизгнула:
– Ма, рука, смотри – рука!
Действительно, рука с развернутой ладонью тянулась прямо к тропе. Тонкая, прозрачная, будто вылепленная из воска.
– Что ж, иные не довозят. Выбьются из сил и оставляют хоронить деду морозу, – вздохнула Мария Григорьевна.
Ну, а на кладбище я пожалела, что взяла ребят с собой. Здесь кто-то все-таки пытался поддерживать порядок: мертвые, как дрова, были сложены под навесом у ворот. Дроздов недаром трудился с рассвета, мы похоронили нашего Василька по всем правилам. Опустили гроб в глубокую яму, забросали малыми комьями земли. Даже когда комья загрохотали о крышку, никто не плакал. Зинаида стояла неподвижная и тоже не плакала. Но возвращаться с нами отказалась. Наказала только Марии Григорьевне:
– Пригляди за девчонкой, а я с ним побуду…
И мы ушли, оставив Зинаиду на кладбище одну среди снегов, у черного продолговатого холмика.
Вечером она не вернулась. И я уже ругала себя за то, что оставила ее там… Даже поделилась своими опасениями с Марией Григорьевной. Но та сидела возле автоклава, с упоением слушала, как шумит и булькает в его сверкающем животе, и ответила только:
– Вернется. Девчонка здесь. Она от нее не уйдет.
Примерно в полночь, когда все спали, скрипнул блок входной двери. Подумав, уже не немцы ли нагрянули, я быстро стала одеваться. По потолку метался отсвет ацетиленовой лампы. Слышался тревожный голос тети Фени:
– Кто, кто там?
– Король жонглеров и эксцентриков, народный артист Приморского района Феодосии один-Мудрик-один.
Он стоял, облепленный с головы до ног снегом. Небольшая пушистая елка, которую он держал, тоже белела и даже сверкала в мертвом зеленоватом свете. Не знаю уж почему, я очень обрадовалась, бросилась к нему. Стала трясти его холодные, мокрые руки.
– Ой, какое чудное деревце! Вот спасибо-то вам! Как вас благодарить?
– А вы и не благодарите, доктор Верочка. Дайте ручку поцеловать. – И рука моя ощутила шелковистое прикосновение его каракулевых усов.
От елки да и от него самого тянуло свежестью, лесом, метелью, снегом. Вдруг вспомнилось комсомольское рождество, которое мы когда-то проводили с тобой, Семен, у церкви девичьего монастыря, что был между «Большевичкой» и «Буденновкой». Ребята из клуба «Текстильщики», наряженные в какие-то белые хламиды и черные мешки, изображали святых и чертей, вспомнила даже глупейшую частушку, которую мы тогда горланили:
А потом густо повалил снег, и мы, позабыв и бога, и чертей, и религию, с которой надо бороться, и атеизм, который надо было утверждать в сознании масс, – все мы – святые и черти, попы, монахи, керзоны и Пуанкаре – с хохотом и визгом неслись на санях с горы к речке Тьме под торжественный звон могучих колоколов, под пение хора крестного хода и катались в снегу, как щенята… Как хорошо, легко и бездумно тогда жилось. Все ясно и определенно, никаких сомнений, никаких проклятых вопросов… Все это разом напомнила мне елка, на ветвях которой уже сверкали капли растаявшего снега.
– На улице хорошо?
– Погода – смерть немецким оккупантам! – Мудрик вытирал ладонью капли растаявшего снега со своей каракулевой растительности.
– Подождите, Мудрик, я сейчас оденусь.
Сама не знаю, что со мной сделалось, побежала к себе, нашла пальто, накинула платок и, даже опередив Мудрика, выбежала из подвала. Метель крутила, вертела, бросала в лицо снежные хлопья. И было при этом так тихо, что, честное слово, я слышала, как они с мягким звуком ложатся на рукава, на воротник. Кругом – ничего, кроме крутящегося снега, и ощущение – будто подхватило тебя и ты летишь, летишь куда-то вверх. Ни забот, ни хлопот, ни мысли о будущем, ни прошлых, ни грядущих бед. Только вот это кручение снега, эта свежесть морозной зимы.
– Мудрик, о какой елке вы говорили тогда с Василием Харитоновичем?
– Я говорил? – настороженно переспросил Мудрик, явно желая уйти от этого вопроса.
– Вы, – настаивала я. – Помните?
– А, это у полковника, что ли? – делано припомнил он. – Так вот об этой самой. О той, которую принес.
– Нет, не об этой. Я знаю. Мне Василий Харитонович сказал. – Приятно было наблюдать явное смущение этого принципиального наглеца.
– Вы меня за лонжу не дергайте, – сердито произнес Мудрик. – Думаете, если вы вышли со мной на снежок постоять, так у меня шарики за ролики закатятся…
– Вы меня в комендатуре видели?
– Ну, а как же, с той самой, дамой-раскладушкой.
– Поэтому и не верите?
– В кого Вовчик Мудрик не верит, тот лежит на столе в картонных тапочках… А вы не обижайтесь, доктор Верочка, задумал Мудрик такое тройное сальто слепить, какого ни один манеж не знал.
– А что такое сальто?
– О-о-о, это видеть надо…
