[…] Господин <К. Ф. Э.> Бах показывал мне две рукописные тетради сочинения его отца, которые тот когда-то давно сделал для своих учеников. Каждая тетрадь содержала двадцать четыре прелюдии и двадцать четыре фуги во всех тональностях, причем некоторые были пятиголосные и очень трудные.[356] Он подарил мне несколько своих собственных вещей и три или четыре редкие старые книги — трактаты о музыке из коллекции своего отца — и обещал в будущем предоставить мне еще и другие, как только я напишу ему, что мне нужно.
[
249 (III/831)
Кстати, продали ли Вы, Ваше высокоблагородие, свои ноты на аукционах? Мой отъезд из Брауншвейга был столь скоропалителен, что я не имел возможности составить перечень оставшихся [там] моих нот и книг; (с. 159) про «Искусство фуги» моего отца и про кванцево «Наставление [в игре] на флейте»[357] я еще помню, другие [же] церковные сочинения и годовые комплекты, а также книги Ваше высокоблагородие согласились взять на сохранение и пообещали мне обратить [их] в деньги на аукционе с привлечением какого-нибудь разбирающегося [в такой литературе] музыканта.
[
250 (III/939)
Кто в этот день не вспоминает с прискорбием о великой утрате, которую в том самом 1750 году Германия понесла со смертью великого Иоганна Себ. Баха? Это он изобрел «виолу-помпозу», это он оставил одиннадцать печатных произведений, каких в наши утонченные времена, пожалуй, никто уже не напишет. — С болью думаю я о том, что же станет через несколько лет с многочисленными его рукописями, любая из которых, — шедевр, ведь уже нет в живых и его достойного сына <Карла Филиппа Эмануэля>. […]
[
251 (III/785)
Когда буду посылать [Вам] эти псалмы — а будет это сразу же, как только я их получу во время ярмарки, — я буду иметь удовольствие послать Вам недавно изготовленную чистую и весьма похожую гравюру[358] — портрет моего дорогого покойного отца. Тот портрет моего отца, что находится в моей музыкальной картинной галерее, где собраны [портреты] свыше 150 музыкантов по профессии, написан пастелью. Я устроил так, чтобы [его] доставили сюда из Берлина водным путем, ибо такого рода картины[, написанные] сухими красками[,] не выносят тряски повозок; с удовольствием послал бы Вам и его, чтобы Вы могли сделать копию.[359] […]
[
252 (III/964)
Из письма одного немецкого странствующего художника. Лейпциг. — По пути мы навестили капельмейстера Рейхардта в его очаровательной вилле в живописной местности близ Гибихенштайна… хотел бы сказать тебе несколько слов о двух очень показательных картинах, которые мы видели в его коллекции. Одна — это написанный с натуры портрет И. С. Баха,[360] другая — портрет Глюка работы Дюплесси; Глюк послал его Рейхардту за несколько лет до смерти. Бах, великий грамотей и контрапунктист, изображен толстощеким, широкоплечим, с морщинистым лбом, в строгом гражданском платье, с нотами в руках: он как бы предлагает нам расшифровать хитроумный шестиголосный тройной канон. Глюк сидит в шлафроке за инструментом и играет: голова его одухотворенно приподнята, лоб ясен, во взоре сияют небеса, губы светятся располагающей добротой, и все его лицо выражает красоту и тепло — наслаждение искусством. — Не могу тебе описать, как поразило меня столь знаменательное различие в облике этих двух мужей.
[
253 (III/905)
К тому же я убежден, что лучшие из его <(Генделя)> итальянских оперных арий, с их разнообразием манеры письма и изобретательностью сопровождения, превосходят арии всех его предшественников и современников во всей Европе; в его скрипичных вещах больше огня, чем у Корелли, и больше ритм[ического совершенств]а, чем у Джеминьяни; своими полн[озвучн]ыми, мастерски сделанными, великолепными органными фугами, где тема всегда в высшей степени естественна и привлекательна, он превзошел Фрескобальди и даже Иоганна (с. 161) Себастьяна Баха и остальных немцев, самых прославленных в этом трудном и кропотливом роде композиции.
