После настойчивого конвоя в допросную к местному командующему, резкого прилива адреналина и натяжения лука, когда разошлись хлипкие швы, тело болело и требовало покоя. Я не чувствовала ни качки, ни движения — лишь чьи-то попытки меня перевернуть или перевязать. Память перемешала последние часы после наступившей бури. Перед глазами — побелевший Киан, размытые контуры города, резко приближающаяся к лицу вытоптанная земля.
Невыносимо зудящее плечо напоминало, что я все еще жива. Но все реже — больше на периферии, — уже почти позволяя отгородиться от боли и выдохнуть. А иногда наоборот накатывало с головой после долгого затишья. Так, что во время пульсации хотелось вцепиться во что-то зубами, но тело не слушалось. Снова и снова пересыхало горло, мешая глотать, грудину распирал опасный кашель, который я почти не слышала за общим монотонным гулом. Так, что с каждым мгновением, существующим отдельно от времени, росла уверенность, что смерть теперь уже навсегда заберет меня к себе. С каждым рваным глотком воздуха, с каждой попыткой пошевелить затекшими конечностями и прочистить разодранное кашлем горло. Из раза в раз за провалом в темноту накатывала паника, будто тот, чье лицо я запомнила на всю жизнь, вот-вот опять схватится мертвой хваткой за мое горло. Приоткрывая глаза, я видела перед собой лишь мелькающие силуэты: болезненно-знакомые темные или поразительно-пестрые. Но только силуэты.
А потом тепло возвращалось. Неожиданное, желанное. Ощущение безмятежности и усталого счастья. Это не Ботфорд, всей своей уродливой громадой прижимающий меня к земле, не камера дознания, не выжженная по моей вине деревня, не затхлый сырой подвал. Все это осталось в прошлом, а я — живая — здесь.
Мне все казалось, сейчас — вот прямо сейчас! — хватит сил открыть глаза и увидеть, кому я обязана жизнью, но в такие моменты появлялись сомнения. Что-то внутри настойчиво держало, угрожая и уговаривая остаться в неведении и безопасности. Не об этом ли я мечтала, потеряв себя?
Тепло вновь приблизилось, коснулось груди, мягко и бережно проникло под ребра, пытаясь согреть. Уголки смазанных жиром губ дернулись — или мне так только показалось. Плечо больше не напоминало о себе.
Сквозь поволоку и сонм искрящихся точек на меня смотрели чьи-то красивые слезящиеся глаза. Я не видела их цвета, не видела эмоций — ничего, кроме двух непроглядных зрачков, — но знала: в этих глазах горела искренняя успокаивающая любовь.
Кто-то повторял мое имя, настойчиво и просительно. Звуки один за другим медленно отделялись от шума дождя и размеренного стука моего сердца: треск сухих поленьев, фырканье лошадей, бульканье, стук ложек о металл и разномастные нестройные голоса, лишенные твердых согласных. Где-то совсем рядом громко дышало животное.
Ощутив всю эту беззаботную, обыденную суету, я отчего-то вспомнила дом. То, что называют домом… Место, где тебе рады.
Ассоциации, заставившие думать и задавать самой себе вопросы, постепенно привели меня в чувство. Уже вполне осознанно я разлепила веки, увидев над собой низконатянутый бурый шатер, на котором играли шустрые мелкие блики. Мех, которым меня укрыли, неожиданно защекотал подбородок. Я с трудом повернула голову в сторону не утихающих звуков.
— Очнулась, деточка? — прозвучал чей-то удивленный и вместе с тем облегченный женский голос. Это невинное обращение вдруг задело до глубины души, и в то же мгновение я ощутила, как губы сами растянулись в грустной благодарной улыбке.
— Живая! — Ко мне подбежал Ариэн. Я сразу узнала его голос.
Он выглядел почти счастливым: круги под глазами стали бледнее, аккуратно затянулся побелевший шрам, выглядывающий из-под неровного зеленоватого слоя мази. В уголке губ блестело белое зернышко риса. Ариэн наклонился ко мне, но смотрел куда-то вперед. Я последовала его примеру.
Из другого конца длинного шатра ко мне со странной радостью шла-прихрамывала грузная низкая женщина. Ее смуглая кожа почти светилась под яркой разноцветной одеждой, а выбеленные возрастом кучерявые волосы ложились на узкие плечи. В руках у нее скрипел наполненный чем-то ароматным котелок. Если акцент еще позволял усомниться, то вблизи по ее лицу можно было точно сказать: женщина не из наших краев.
— Это они нас спасли, — тихо прошептал Ариэн, наклонившись к уху.
На протянутой между опорными столбами веревке сохла моя одежда. Одежда слуги Службы. И тем не менее я жива.
— Кто «они»? — с трудом прохрипела я, ощущая, как дерет горло.
— Кочевники.
Невольно я подскочила, вспоминая, как по указу Роверана все земли Сенты были пройдены по дюйму в поисках кочевых поселений. Официально бандитов и чернокнижников. Чье преступление лишь в нежелании поверить в ложь. Тех, кто встал на защиту Темных после переворота и поплатился за это. На миг я вспомнила горящие шатры, мимо которых неслись снаряженные кони, как копья всадников жадно вгрызались в живую плоть. Лязг стали, свист кочевых стрел, крики раненых, детей, женщин, стариков, собственные страх и бессилия. И едва успела удержать пальцем задергавшееся веко.
