— Я пока не решил, как поступлю, — признался Анхельм. — Может быть, ей удастся попасть в число поступающих в мае, тогда она уедет раньше. Но, да… Некоторое время она поживет с нами.
— Превосходно, — ответил Фрис таким тоном, что герцог сразу понял: ничего превосходного нет, и все ужасно. Келпи снова уткнулся в книгу, и Анхельм решил, что лучше его больше не трогать. Кастедар, извинившись, ушел в свой номер. Герцогу было совершенно нечем заняться, так что он просто сидел на окне, поставив одну длинную ногу на подоконник, а другую свесив на пол, и смотрел на город. Несмотря ни на что, жизнь продолжалась. В этом была вся ее насмешка: сколько бы человек ни погибло, какой бы ужас и трагедию ни пережили обитатели маленького города, жизнь продолжалась. Солнце все так же вставало и опускалось, ветер дул, а городу нужно было чем-то жить. Вот сейчас торговцы окружили здание администрации: из гостиницы было превосходно видно толпу на площади. Никто не кричал, но люди стояли мрачные и злые. Анхельм, конечно, понимал их недовольство, но сделать ничего не мог. До тех пор, пока каждого не проверят органы безопасности, никто с острова не уедет. Он решил, что лучше потерпеть возмущение и возместить гильдиям ущерб, чем упустить сквозь пальцы часть преступной группы и потом ловить крыс по всей стране. Но мысли герцога были поглощены не только и не столько проблемами города, сколько проблемами Рин. Произошло худшее, что можно было вообразить: Рин потеряла память и сбежала одна в чужую страну, для посещения которой требуется специальное разрешение… Ой! Анхельм чуть не свалился с подоконника от внезапного осознания этого факта, соскочил и едва не бегом направился в комнаты Кастедара.
— Кастедар! Беда! — возвестил он на полкоридора и без стука вломился в его номер. Демон переодевался. В зубах у него была зажата сигарета, а в руках он держал рубашку и раскрытую книгу. И был абсолютно голый. Странный взгляд он перевел на ворвавшегося Анхельма, который совершенно неэлегантно и невоспитанно застыл с разинутым ртом на пороге.
— Полагаю, люди придумали правила этикета не потому, что им было нечем себя занять вечерами, — медленно проговорил Кастедар и опасно нахмурился. Анхельм покраснел до корней волос, но заставить себя отвести взгляд не мог.
— Либо зайдите, ваша светлость, либо пойдите вон, — добавил демон, видя, что дар речи у нежданного гостя потерян.
— На что уставился? — прорычал он и, сцапав Анхельма за руку, втащил в комнату.
— Нету… Как… так? — пролепетал герцог.
— Я — суть Смерть, эссенция разрушения. Я не имею цели продолжать жизнь в ком-либо, посему мне не дано возможности делать это, в отличие от, например, Фриса. Дальше что? Чего хотели-то? Явно ведь не об этом поговорить.
Кастедар набросил рубашку и пошел за брюками. Анхельм от потрясения забыл зачем пришел, в чем честно сознался.
— Что за беда стряслась? Вроде бы не ты у нас страдаешь провалами в памяти.
И Анхельм вспомнил.
— Рин! Она же уехала в Левадию, а там нужны документы, без разрешения на въезд она туда просто не попадет. Что делать?
Кастедар поморщился и сказал:
— Я уладил все еще вчера. Ее пропустят безо всяких вопросов. Это все?
Анхельм озадаченно кивнул, извинился и вышел. В глубокой задумчивости вернулся в комнату, где сидел в совершенно необычной для него позе — поджав колени к груди, — Фрис с книгой в руках. Герцог оглядел его и попытался быть дружелюбным:
— Фрис? Ты в порядке?
Тот молча кивнул.
— Это книга Кастедара о мозге и памяти?
Фрис еще раз кивнул.
— Пытаешься понять, что произошло с Рин?
Келпи смерил его взглядом и неохотно проговорил:
— Я знаю, что с ней произошло. Я пытаюсь чем-то себя занять, чтобы не разнести здесь все к червям болотным.
В бездонных глазах келпи мелькнуло странное выражение. Боль, вина, страх? Мелькнуло и пропало, как тень. Келпи снова уткнулся в книгу, и герцог решил больше не трогать его.
— Мне плохо без нее, — сказал вдруг Фрис после долгого молчания. — Я не могу долго находиться вдали от нее, особенно когда не чувствую ее. Перестаю… Я перестаю себя контролировать.
Он тяжело выдохнул и закрыл ладонью лицо; на его медовой коже вздувались вены. Анхельм ничего не ответил, лишь ощутил, как поднимается в сердце волна ревности.
— Ты же познакомился с ней всего месяц назад… — протянул герцог, усаживаясь обратно на окно. Фрис фыркнул — хоть один знакомый жест! — и усмехнулся.
— Я знаю ее всю жизнь. И даже больше. Не вздумай ревновать ко мне, мальчишка, а не то это погубит тебя.
— Ты любишь ее, — бросил Анхельм, и келпи вздрогнул. — Я же вижу, как ты на нее смотришь. Я не отдам ее тебе. Даже не думай.
— Она для меня священна. Я не думаю о ней в том смысле, в каком думаешь ты. Она для меня — покой и отдохновение, надежда и смысл. Словами не передать, что она для меня, как я ее чувствую. Для понимания этого чувства нужно иметь за плечами немного больше, чем двадцать пять лет жизни.
