Перед тем как отправиться, он зашел в свой кабинет и проверил все документы, которые привез из Левадии. Затем покопался в столе и вынул из шкатулки старинный пистолет, доставшийся от отца. Прочистил его, зарядил и бережно спрятал за пояс. Он не знал, зачем берет с собой оружие, но чувствовал, что с Орвальдом он сможет поговорить только так.
Он намеренно не взял экипаж и Тиверия, решив проехаться верхом на своем любимом остинском жеребце караковой масти — Акробате. Конь заскучал без хозяина и теперь шел неровно, норовя перейти на галоп, поэтому герцогу все время приходилось придерживать его. Погода стояла хмурая, черный лес чуть шелестел на ветру. Снег еще не сошел, лишь кое-где наметились прогалины, но запах ветра уже стал другим — весенним. Герцог наслаждался тем, как храпит и пофыркивает Акробат, и время от времени трепал его по гриве. Наконец он устал сдерживать коня и разрешил тому бежать так, как хочется. От быстрой езды сердце грозило вылететь из груди, дыхание сбилось, в ушах застыл ледяной ветер, и горло будто иглами пронзило. Через некоторое время Анхельм натянул поводья и остановил коня, чтобы отдышаться.
«Если хочешь, я могу пойти вместе с тобой», — прозвучал неожиданный голос в его голове. Анхельм испуганно оглянулся и увидел огромного черного, как южная ночь, коня с пышной гривой, хвостом до самой земли и мощными мохнатыми ногами. Фрис обошел Анхельма кругом. Тот не ответил, просто кивнул. Волшебный келпи помчался вперед быстрее птицы, и его копыта не оставляли следов на снегу, словно бы он совсем не касался его, а шел по воздуху. Акробат, раззадоренный быстрым бегом, припустил карьером; герцогу осталось лишь вцепиться в поводья и держаться в седле изо всех сил.
Трехэтажная «башня» Орвальда, окруженная высоким решетчатым забором, появилась на горизонте, и Анхельм помрачнел. Он все еще не был готов к тяжелому разговору. Последние три недели герцог провел в увлекательном мысленном диалоге с дядей, пытаясь предугадать все возможные варианты развития их беседы о будущем, настоящем и прошлом, но ничего конструктивного в его воображении так и не выстроилось. Теперь, подъехав к воротам башни, он решил, что лучше всего будет занять оборонительную позицию и не рассказывать дяде всего, что выяснил. До тех пор, пока речь не зайдет о Рин Кисеки. До тех пор, пока дядя не начнет нападать на него. А вот когда он перейдет к обвинениям, тогда и будет самое время выложить карты на стол.
Фрис не стал подниматься вместе с ним и остался ждать во дворе: одежды у него не было, а являться в чем природа родила ему не позволил Анхельм. Забравшись по крутой винтовой лестнице в кабинет на третьем этаже, герцог вдруг осознал, что теперь у него не появилось одышки, как это было прежде. Значит, он стал сильнее… Анхельм осмотрелся: ничего не изменилось здесь. Стол завален бумагами и разными приборами неясного назначения, на столе злосчастные левадийские газеты.
«Матушка нальет мне чайку…» — тихое пение донеслось из-за перегородки, отделявшей кабинет от лаборатории. Анхельм встал у стены, сложа руки на груди, и стал ждать. Орвальд вышел из дверей, держа в руках розетку с вареньем и чашку чая. Увидев племянника, он остановился, словно налетел на невидимую стенку. Чашка выпала из рук, грохнулась на пол, усыпав его мокрыми осколками, кипятком плеснуло на брюки его превосходительства. Анхельм оглядел своего родственника с ног до головы и отметил, что у дяди поседели волосы, а обычно уверенные и твердые руки сейчас дрожали и поникли, как у немощного старика.
— Анхи… — выдохнул Орвальд, испуганно глядя на племянника.
— Ну что же ты наделал? — спокойно спросил Анхельм, глядя ему прямо в глаза. Повисла пауза, во время которой герцог подошел к дяде ближе, не отводя изучающего взгляда. Хрустнуло стеклышко под сапогом.
— Чай зачем-то разлил, чашками бросаешься, — продолжал он, наклоняясь и поднимая большой осколок.
— Когда ты приехал? — охрипшим голосом спросил Орвальд.
— Вчера.
— Почему не явился ко мне сразу?
— Не хотел, — пожал плечами Анхельм, прошел и сел на диван, крутя в руках осколок. Орвальд присел в кресло напротив него.
— Как поездка? — осторожно начал его превосходительство.
— Разнообразно. Да. Узнал много нового о мире, о людях… о себе.
От глаз Анхельма не укрылось, как его дядя побледнел.
— Илиас… Что он сказал?
— Что предоставит помощь. Мы договорились.
— А условия? — тихо уточнил Орвальд. Анхельм посмотрел в его синие глаза, надеясь увидеть хоть каплю проснувшейся совести. Он долго вглядывался, склоняя голову то влево, то вправо. Дядя неуютно поежился и процедил:
— Что ты на меня так смотришь? Я тебе не «Элменея»[2].
— Давно тебя не видел, вот и смотрю. Поседел ты, дядя.
