На весь переход в 250 миль у союзников ушло более недели. Повезло с погодой. А ещё джонам и жакам сильно повезло… с князем Меншиковым. Который всё то время, пока неприятеля можно было разметать в море или превратить в мясной фарш при высадке на берег, находился в Николаеве. И оттуда-то «светлейший» то ли командовал, то ли, извините, всё-таки «кудахтал».
Когда через неделю после высадки союзники произвели рекогносцировку близ Севастополя, выяснилось, что поперек входа в гавань, между Александровской и Константиновской батареями и снаружи мачтового бона, стояли пять линейных кораблей и два фрегата, между которыми были протянуты цепи. Однако оставленный проход подтверждал, что русский флот (почти 90 боевых и вспомогательных кораблей) был готов к выходу навстречу неприятелю[84].
Но корабли не вышли. Можно всё валить на нераспорядительность адмирала Нахимова, в руках которого находилось командование флотом; или на адмирала Корнилова, отвечавшего за укрепления на суше. Можно даже пойти дальше и, согласившись с крымским историком С. Ченнык, назвать вещи своими именами: никакого стратегического планирования морской войны во время Крымской кампании на нашем флоте просто не было! Впрочем, как и стратегической инициативы – верного признака любого победителя. И кто виноват – Луи Наполеон? Поэтому, повторюсь: в ответе за всё всегда самый главный начальник – тот, по приказу которого всё крутится, вертится, плавает, стреляет, сооружается и разрушается.
В те роковые дни за всё отвечал светлейший князь Меншиков.
Ни самого «светлейшего», ни его войск в районе высадки союзников не оказалось. А жаль. Ведь вся эта «высадка» напоминала некий разнузданный шабаш, когда разноцветная толпа гуляк прибыла на загородный пикник. Что-то вроде выгрузки разбойников Левассёра на берег Тортуги. Тем более что крымский берег сквозь подзорные трубы вражеских офицеров выглядел, как они позже вспоминали, некой «иллюзорной картинкой».
Вот трубы выхватили одинокий казачий разъезд. На головах русских казаков сидели высокие бараньи шапки; в руках они держали пятиметровые пики; сбоку – тяжёлые сабли. Их офицер в галантном мундире, находясь верхом на вороном жеребце, при виде незваных гостей достал записную книжку и, глядя в сторону моря, стал делать какие-то записи. Что это были за записи, догадаться нетрудно: офицер собирал разведданные для составления рапорта на имя своего командира, в котором должен был указать количество вражеских кораблей, пушек, живой силы и т. п. Его начальник будет составлять докладную своему командиру и т. д. – до тех пор, пока бюрократическая бодяга не дотянется до самого верха
Но если бы «светлейший», озаботившись заранее, задал перцу «варягам» уже здесь, под Евпаторией, можно было всё обернуть в свою пользу. Ведь высадка, повторюсь, отнюдь не отличалась мастерством.
