— Одна! — бодро отвечает мама. — Крышу еще перекрывать собираюсь.
— Тоже будешь сама?
— Нет, — смеется она, — найму. А ты отдыхай! Кизяк делать больше не заставлю… — голос ее осекся.
Надо бы поцеловать мамины руки, но я чураюсь, не обнимаю ее и не целую. А она так рада моему приезду, что и не замечает сдержанности, которая появилась во мне.
Первым делом надо сфотографироваться. Так уж принято, так уж заведено: встретились, приехали гости, свадьба, поминки, проводы — все картины и лица проходят перед аппаратом фотографа Луговского.
Мама достала отцов костюм, галстук, мои рубашки. Костюм велик, а рубашки тесноваты. По определению мамы, «подрос, но в плечах не раздался». Теперь я в маминых глазах как бы за двоих: отец, поскольку в его костюме, и сын.
Что она думает, глядя на меня? И как, наверное, ей горько и в то же время радостно.
— Всё сберегла, сын. Загадала: сохраню одежонку — вернешься…
Я опять не трогаюсь с места, не благодарю, не обнимаю маму, что-то сковывает меня. Но мама счастлива: ведь у других и мужья, и сыны не вернулись. У Лидии Васильевны Ереминой, моей учительницы, погибли три сына. Помню, в спальне у них стояли простые железные кровати. Когда перестал писать старший Вадим, ушел Слава, за ним — Борис. Одну за другой выносили кровати. Осталась последняя. На ней спал Гена, и он ушел. Стал штурманом, кадровым военным. А первые трое погибли.
Мы собрались и отправились к фотографу. Мама поглядела на меня и спросила:
— Жениться будешь? Или… — Но, крутая во всем, она не подождала ответа: — А будешь учиться, помогу! Учись!
С мечтой учиться демобилизовались из армии многие. Довольно военных школ: настала пора приобретать гражданские специальности, осуществлять чаяния свои и друзей, кому не суждено было вернуться. С собой я привез кое-какие рисунки, в надежде поступить в Свердловское художественное училище. И привез этюдник, его сделал мне армейский друг, ленинградец Виктор Вихров.
— Буду учиться, мама! — ответил я и увидел, как обрадовал ее.
Навстречу нам шел парень. Шагал как-то неестественно, широко раскидывая руки.
— Борис Щеткин, — подсказала мама.
— Борис! — обрадовался я и побежал навстречу другу. Мы обнялись, расцеловались, неловко тычась носами в щеки.
— Протез обкатываю, — горько пошутил Боря, — привыкаю ходить на новой ноге, свою в Румынии потерял…
Война часто напоминала о себе, забывалась медленно. Последние приветы моего отца — письма. Их мама сохранила. Правда, они не были собраны в пачку и не перевязаны лентой, на письма я натыкался в столе, в комоде, в ящике с выкройками. Все они написаны как бы впопыхах, состояли из обрывков событий, слова набегали одно на другое, предложения без точек и запятых. Каждое письмо — как единый вздох.
«Добрый день милая Оня пишу тебе горячий фронтовой привет врага скоро угоним с нашей земли войне уже три года и я служу три милая Оня стало хорошо поют птицы спим на улке милая Оня кабы я был дома мы бы с тобой поехали в лес за цветами велосипеды не продавай мы ишо съездим с тобой за вишней скоро будем громить фашистов в Карелии милая Оня пиши чаще передай привет родным и суседям ишо Оня сообщаю меня представили к третьей награде».
Письма солдатские! Письма с войны: на желтой, белой, линованной, оберточной, рыхлой и плотной бумаге — сложенные треугольником. Обратный адрес без названия улицы, без номера дома: «Полевая почта 35516-Ж». Нам только известно, что отец был на Ленинградском фронте.
Послевоенные годы — жадное наверстывание упущенного.
Учеба. Студенчество… Каникулы…
В летние каникулы я приезжал в Пласт, домой. Мама ждала. В комнатах, в сенцах, в чулане и во дворе прибрано; в горнице уютно и свежо, но я устраивался в чулане. На другое же утро мама разводила блины, рано не будила меня, давала поспать вволю. Летние каникулы мне, студенту-художнику, — настоящая страда. Целыми днями бродил я с этюдником, запаздывая к обеду. В печи сохли зажаренные в сметане караси, перепревал суп, топленое молоко подергивалось коричневой пенкой. Возвращаясь, я расставлял этюды на обозрение.
— Поешь ты сперва, — говорила мама, — потом смотри, вздыхай — не сразу Репиным будешь.
Мои этюды она ценила по-своему: «Хороший видок», «Красиво». Или: «Этот так себе, а этот — ничего». Хранила тоже по-своему: развешивала, дарила, а этюдами на картонках покрывала крынки с молоком. И считала, что «видочки пригодились в дело».