«Седенькая, хрупкая, она с таким вниманием рассматривала картины, как будто сама была художницей. Ей, заметил я, хотелось поскорее показать картины сына, выполненные на строительстве Воткинской ГЭС… Как учитель и коллега, я был рад, увидев их. Нет, не зря прошли годы. Анисья Васильевна издали наблюдала за моим настроением, и когда я оглянулся, то увидел ее гордую, сияющую — мать художника.
Да! Это было счастье матери. Счастье, выстраданное временем».
Лето! Как ждем мы его, как надеемся… А весна порой козни строит. Так и на этот раз: весна перепутала календарь, и черемуха зацвела только в июне. Молодая листва долго не пускалась в рост, березы стояли в прозрачных платьицах, мелкие листочки дрожали на ветру в ожидании тепла.
С этюдником и планшетом я бродил далеко за городом, и вместо этюдов нашептывал, сочинял стихи:
Вдруг над головой ни с того ни с сего заорала ворона. Я вздрогнул и обернулся в тот миг, когда она сверху летела на меня. «Тьфу ты!» — подосадовал я, отступая. И почему-то вспомнилась мама. Она стояла грустная в дверях, провожая меня, но я ничего не спросил, попрощался второпях, как всегда, и уехал. Обратно возвращался с тревогой, над землей вставали тучи, сверкали молнии. В природе творилось такое, будто темные и светлые силы боролись — то пробивалось солнце, то нахлестывал дождь. В грозовых тучах рождались радуги. Над городом, когда я приехал в Пермь, пронеслась туча.
И вот негаданное свидание с мамой у больничного окна. Мама накрылась серым одеялом, навалилась на подоконник и говорит, что она очень ослабла. И от всего отказывается: «Ничего не носите, мне ничего не надо… Скоро выпишут домой».
А дом — это спасение! Какая же беда посмеет войти в наш ли, ваш и в чей бы то ни было дом. Помню, в детстве, бежишь с улицы, в темных сенях страшно, а дома хорошо! Мать, отец… Я всегда верил, если мать и отец дома, то ничего не случится, и жизнь казалась вечной — и мама всегда будет.
Конечно же, все будет хорошо!.. Мы везем маму из больницы. Она враз сделалась доверчивой, как ребенок. Я смотрел на мамины похудевшие руки, которыми она переделала столько работы! Такие хрупкие, точно восковые, — она перебирает пальцами узелок на коленях.
Мама! Какая же ты худенькая, мама. Теперь мне и вовсе боязно обнять тебя. Только голос все тот же — родной, и щепетильность такая же. «Нет, нет, я сама, сама», — говорила мама, поднимаясь по лестнице на пятый этаж.
«Нет, мама, теперь я буду все делать для тебя. Все-все!» Но что можно успеть? Что? И я стал писать родным. Писал, как бил в набат: «Приезжайте, мама… приезжайте… приезжайте!»
А мама ждала участкового врача: одно прикосновение рук его снимает боль, а доброе слово — как лекарство. Но проходит день, неделя… никто не едет. И мама, теряя надежду, стала догадываться. Она попросила фотографию, на которой они сняты с отцом в тот год, когда началась война, и велела поставить возле себя. А потом отрешенно и тихо заговорила: «Как умру…» Я взмолился: «Да что ты, мама, все будет хорошо…»
Мама горько улыбнулась, взяла меня за руку:
— Посмотри, сын, как душа горит, — и приложила к себе.
Я ощутил ее жаркое дыхание, трепещущее в груди сердце, которым она любила и слышала меня всегда, всю жизнь, и мое сердце сжалось.
Мама выпустила руку и тихо, как бы невзначай, сказала:
— Ну ладно, чтобы не прощаться потом…
Я понял, мама приготовилась умирать. Возможно, она хотела многое сказать, но не умела. Да и не могла уже.
Маму, наконец, навестил врач. Он спросил, как зовут больную, и прошел к ней. Вежливо поздоровался, внимательно осмотрел… И вот случилось чудо: мама сияла, озарилась надеждой, и я увидел ее счастливой в последний раз.
Врач успокоил больную, а мне, уходя, сказал: «Диагноз подтверждаю». И виновато добавил: «Помочь ничем не можем. Крепитесь…» Я смотрел в окно. На улице — лето, жизнь, вовсю светит солнце. Солнце, мама! Но для нее это уже не имеет значения. Дрожащей рукой она достала и подала мне паспорт. В нем оказалось извещение о гибели отца. Я пробежал глазами так называемую «выключку» на ветхой желтой бумаге, словно перегоревшую от маминых слез: «Ваш муж красноармеец… уроженец Челябинской области, село Кочкарь, в бою за Родину… был убит 30 июня 1944 года». В извещение вложена такая же ветхая «Справка» за подписью командира части о награждении отца медалью «За отвагу». У меня воскрес в памяти добрый и вовсе не воинственный отец, а пришлось — проявил отвагу.