А вечерами ходили к речке. Там на обрывчике была вкопана скамейка – это ещё тесть поставил. Его давно нет, а скамейка стоит. И Колька с женой повадились туда. Сидели вечерами, смотрели на горы, что были на другой стороне, но разговаривали мало – больше слушали. Речка шумит, с ними разговаривает, а там птицы устраиваются на ночь, а чуть подальше плеснула рыба в реке, а над головой чернущее небо и по нему звёзды: большие и маленькие, яркие и не очень – и все смотрят на них и подмигивают, а за спиной деревня затихла. Ночь… А бывало, что переделывали дела, выходили на крыльцо и сидели. Отдыхали. Соседи заходили на огонёк, и начинался долгий разговор. О чём? Да ни о чём, так, вроде всё вокруг да около ходили, а оказывалось, за жизнь поговорили, всю перебрали по камешку, по зёрнышку, по маленькой пылинке – и всё незаметно так, ненадоедливо…
И Кольке было интересно сидеть на крыльце и слушать, о чём говорят соседи, да изредка отвечать на вопросы. Кто-то спрашивал про городскую жизнь или работу, другой буркнет, что в городе жить легче. Глянешь, вроде бы завидует, но зависть какая-то вялая, а скажи ему, чтобы в город подался за лёгкой жизнью, так руками-ногами станет отмахиваться, потому что где человек родился, там и пригодился, как постоянно говорила тёща, но для Кольки делала исключение. Давно приметила, как его тянет в деревню…
Наступал вечер, и Колька появлялся во дворе. Выйдет, присядет на ступеньку, закурит, а то и просто так сидел. Прислонится к перилам и слушает соседей, а они сидят и неторопливо разговаривают. Один что-нибудь спросит – и тишина. Потом ему отвечают – и снова тишина. Сидят о чём-то думают или просто отдыхают, да изредка перебрасываются словами, словно время тянут. А что тянуть-то его – это время, ежели и так оно тягучее. В городе давно бы спать завалились, а здесь сидишь и не замечаешь – это время. И расходились так же медленно. Один зевнёт, встанет и потягивается, попрощается со всеми и тихонечко подаётся со двора. Чуть погодя другой поднимается и тоже уходит, следом ещё поднялись и в калитку, а там уж самим спать пора. Пока расстелют диван, на нём жена спала, тёща на кровати за голландкой, а Колька позже всех уходил на веранду и там ложился. А бывало, брал старое лоскутное одеяло, подушку и взбирался на сеновал. Бросит одеяло на духмяное сено, подушку в изголовье, уляжется, вздохнёт поглубже и задержит дыхание, словно мёд испробовал. Лежит, руки за голову, отовсюду разнотравьем пахнет, аж голова кругом идёт, веники берёзовые висят, удивительно, когда тёща успевала заготовить, и не замечает, как засыпал. Казалось, едва прилёг, а на улице петухи устроили перекличку. Всё, пора подниматься. Утро наступило. Пора за работу браться…
– Кольк, а Кольк, – донёсся голос тёщи. – Скажи Верке, чтобы обед согрела. Я пока на огороде повожусь, – а потом опять крикнула: – Ладно, сама покличу… – И тут же громко: – Верка, поди сюда!
– Что расшумелись? – дверь приоткрылась, и появилась Веркина голова. – Всех соседей перепугаете. Блажите во весь двор…
– Ставь чугунок на плиту, – опять крикнула тёща из-за забора. – Своего мужика корми. Солнце высоко. Пора обедать, а он голодный сидит.
– Обойдётся мужик, – заворчала Верка и отмахнулась. – Он работой занимается. Не отвлекай его.
– Как это так – обойдётся? – всплеснула руками тёща. – Корми, кому сказала!
– Верка, – протяжно крикнул Колька, продолжая вжикать по лопатам. – Тебе сказано, разогревай обед. У меня кишка кишке протокол пишет…
– Отстань! – выглянула Верка и поправила подол коротковатого платья. – Когда лопаты наточишь, тогда накормлю.
– Тёща велела, – захныкал Колька, покрутил лопату в руках и отставил в сторону. – А тёщу нужно слушать. Разогревай! – Он повысил голос.
– Ишь, спелись, субчики-голубки, – шутливо заворчала Верка, дунула, поправляя прядку волос, и скрылась в избе. – Ладно уж, так и быть, мойте руки. Покличу…
– Верка, – опять позвал Колька, дождался, когда она выглянула, и сказал: – Притащи кусочек халвы, какую в магазине купили. Сейчас вспомнил про неё, чуть слюной не захлебнулся. В городе не такая, и не спорь со мной. Здесь вкуснее, а ты говоришь: старая, старая и липкая, как пластилин…
– Ага, отщипну с грязными руками, – она кивнула на тряпку и дунула, поправляя челку. – Обойдёшься! Вон, лопаты точи, а то без обеда оставлю.
Сказала и опять скрылась в избе.
