Загорланил соседский петух. Взлетел на забор. Захлопал крыльями, и разнёсся клич по деревне, а следом за ним завторили другие петухи, словно старались перещеголять друг друга. В запылённое окно было видно, как Антон промелькнул по двору, хлопнул калиткой и, не оглядываясь, заторопился к станции. Не по дороге пошёл, а проулками, чтобы ни с кем не столкнуться. Вот мелькнул вдалеке, на пригорке. Видать, останавливался. Может, курил или отдыхал, а потом оглянулся, помахал рукой и скрылся за поворотом. А вскоре донёсся протяжный гудок – это подошёл поезд, и чуть погодя снова гудок. Всё, брат уехал, а они остались. Для чего? Наверное, деревню поднимать, как Антон сказал, и жить, как люди живут. Как должны жить… Всё может быть…
Каждый человек выбирает свою тропку в жизни.
В сарае загремели лопаты. Распахнулась дверь, и во дворе появилась тёща, одетая в застиранный синий халат, в косынке, из-под которой выбилась прядь волос, и в галошах на босу ногу, и принялась прислонять к забору разнокалиберные лопаты.
– Кольк, слышь меня, – она крикнула и повернулась к крыльцу, где сидел зять. – Сынок, что хочу сказать… Возьми подпилок. Лопаты поточи. Завтра начинаем картошку копать.
Сказала и опять скрылась в сарае и чем-то загремела.
– Знаю, что завтра, – буркнул Колька вслед. – Зачем каждые пять минут напоминать-то. Сейчас наточу…
Колька поплевал на окурок, затушил его и кинул в помойное ведро, стоявшее под умывальником возле крыльца, и поднялся, поддёрнув старое трико. Скрылся на веранде, а потом снова появился и, перетаскав лопаты к крыльцу, молчком принялся точить: вжик-вжик-вжик.
Завтра будет много работы. Колька искоса взглянул на огород, который полосой протянулся от бани и до самой речки. Они с женой каждый год старались взять отпуск или отгулы, чтобы помочь с уборкой картошки. Это сажать легче. Приходят соседи и всем гуртом сажают, а потом к следующему идут и так, пока не закончат. А вот копать – это тяжелее. За один день не управишься. Так вымотаешься, руки-ноги не шевелятся. А тёще не на кого надеяться, кроме как на Кольку и дочку. Сыновья давно разъехались и редко появляются. И по весне, когда нужно сажать картошку, Колька, приезжая в деревню, всегда говорил тёще, зачем она столько сажает, если живёт-то одна, а она в ответ: «Ну, как же без картошки-то? Нельзя! Вам выделю, сыночкам отправлю, для скотинки оставлю, а мне тоже надо покушать, а ещё на семена оставить и немного на всякий случай придержать – мало ли… да чуток продам, а ещё обменяю на арбузы и с вами поделюсь. Видишь, какая польза от картохи? Поэтому и сажаю!» Старшие сыновья давно перебрались в город. В деревню редко приезжают, да и то стараются летом выбрать время, чтобы отдохнуть, чтобы на речке посидеть с удочками, ссылаясь на тяжёлую городскую жизнь, или будут весь день валяться на кровати, изредка появляясь на кухоньке, чтобы пожрать, а потом опять скроются за занавеской, и не дозовёшься – они отдыхают.
А Кольке нравилась деревня. Здесь было что-то такое особенное, чего ему в городе не хватало, да и будет ли это в городе – вряд ли. Он не мог объяснить, чем его привлекала деревня: природой или деревенскими жителями с их медленными долгими разговорами, а может, своей неспешной жизнью, потому что время здесь по-другому идёт, тягучее какое-то, замедленное… Утром примешься за дела, вроде не торопишься, а к вечеру взглянешь и удивляешься, сколько успел за день перелопатить. А в городе – суета. Туда-сюда носишься, всё задуманное стараешься переделать, везде побывать, а вернёшься домой и еле ноги тащишь, устал, как собака, взглянешь, а сделано-то так себе – курам на смех. В городе, как принято говорить, жизнь намного интереснее: театры там, магазины всякие, выставки да музеи – ходи и ходи, но всё это Кольке почему-то приедалось, оскомину набивало. Ну, раз сходит на выставку, второй и третий раз, кажется, всё новое, а в то же время словно уже это видел – актёры разные, а декорации одни и те же. Правда, в городских магазинах товаров намного больше, чем в деревне. Полки ломились от всяких товаров – бери и радуйся, ан нет, забежишь после работы, не ходишь по магазину разинув рот, а быстренько купишь, что нужно, и домой торопишься. И торопишься для того, чтобы весь вечер просидеть возле телевизора и спать завалиться, а утром снова бежать на работу. И так каждый день, из года в год. Вся жизнь словно по кругу: бежишь да бежишь… Колька не понимал, почему тянет в деревню. Сам-то в городе родился и жил, а когда женился, повадился ездить в деревню, и было такое чувство, будто всё знает здесь: каждый бугорок, каждый камушек знаком, но главное – нравилась деревенская работа. За всё хватался, а если не понимал, внимательно присматривался, как другие делают, и повторял за ними. Не бегал от работы, а сам искал, чем бы заняться…
