– Понятно, – закивал головой шофёр, а потом ткнул пальцем. – А эта пигалица… Как же её… Всё на обрыве сидели, – он запнулся, видать, вспоминал и, не вспомнив, махнул рукой. – Ладно, бывай, парень. Я помчался.
Он захлопнул дверцу, опять взревел мотор, машина дёрнулась и, поднимая облако пыли, неторопливо заковыляла по ухабистой дороге.
Борис остановился возле речки. Небольшая. Извилистая. Несёт свои воды между обрывистых берегов и словно по ступеням спускается: здесь омут, а тут перекат, а там разлилась по равнине, и снова на её пути перекат, а за ним омут, и опять вырвалась на волю и заворчала, зашумела между отвесными стенами. Наверное, поэтому назвали речку Шумелкой, а по весне она ревёт, бьётся между крутых берегов, злится на перекатах, ворочает камни. Взглянешь, вроде небольшая река, а не дай Бог оказаться на её пути. Любого с ног собьёт, закрутит и унесёт в дали дальние. Своенравная речка, с характером…
Борис присел на большой валун и взглянул на низкие тяжёлые тучи. Осень. На холмах, где берёзки взбегали на вершину, трава пожухлая, а поверх неё листья золотом отливают. Кое-где зелёные островки ельника, а дальше, там, ниже по течению, лес стеной встал. Густой, тёмный. А ягод и грибов там видимо-невидимо! И холмы все в ягодах. Солнце пригревает, поднимаешься по склону, а в густой траве россыпи красных капелек. Только успевай наклоняться. Он частенько вспоминал деревню и свою Катюшку, как она собирала грибы да ягоды, как торопился к ней, а потом сидели на склоне, смотрели на речку, на небо и слушали ночь, а ещё Катюшка пела. Песни медленные, тягучие и долгие, а он слушал и мечтал, что они всегда будут вместе…
Борис поправил рюкзак. Вздохнул, вспомнив Катюшку, нахмурился и зашагал по узенькой тропке. Листья облетели. Так, кое-где на кустах ещё виднелись, а под ногами ковёр из опавших листьев и пожухлой травы. Вода в реке серая и тяжёлая, словно в тот день, в конце октября, когда уже вот-вот должен был лечь снег, он примчался сюда, чтобы увезти свою Катюшку. Не стал добираться до моста, что был в полутора километрах, а бросил куртку на берегу и прыгнул в ледяную воду, чтобы переплыть на другую сторону и помчаться в деревню, где в тот день была свадьба…
Ранней весной, едва сошёл снег, Бориса прислали сюда на практику. Старый агроном Василь Макарыч давно поговаривал про пенсию, но его не отпускали. Некому было заменить. И тогда он попросил, чтобы к нему присылали всех практикантов, хоть небольшая, но помощь. Глядишь, кому-нибудь понравятся здешние места и после учёбы сюда вернётся. А от себя Василь Макарыч пообещал проводить с каждым разъяснительную работу, как он называл всякие уговоры, чтобы затянуть молодёжь в деревню. И начальство стало ему присылать всех студентов, кого направляли в колхоз на практику. Так Борис попал в деревню…
В деревне всегда ждали новых практикантов. Одни посмеивались, глядя, как Василь Макарыч расписывает прелести деревенской жизни да таскает за собой студентов, показывая местные красоты, надеясь, что кто-то из них навсегда останется в деревне. Ага, так они и остались. Кому нужна деревенская грязь и дороги, по которым ни пройти, не проехать. А вот другие кивали головами, соглашаясь с Василь Макарычем, потому что понимали, что без хороших специалистов вся встанет работа. Глядишь, кто-нибудь, но останется, а потом и невесту найдёт – девок-то много в деревне, а там и до свадьбы недалеко. Всей деревней погуляли бы…
Всех практикантов отправляли на постой к бабке Нине: невысокой, сгорбленной старушке, которая одна жила в крайней избе возле огромного гречишного поля, за которым тянулся мрачный лес, а где-то вдалеке едва заметны были высокие горы. Бабка Нина привыкла, что практикантов к ней направляют. Всё не так скучно одной, живёт-то на краю, а до ближайшей избы шагать да шагать, не больно находишься, тем более зимой, когда морозы трескучие или снег по нескольку дней метёт, шагу со двора не ступишь, а студент на постое, хоть какая-никакая, да помощь. И дрова принесёт, и снег с крыши посбрасывает, и двор почистит, да в магазин сходит или на почту. Всё помощь для старушки. А уж вечерами любила посидеть за столом, кормила практиканта и всё норовила расспросить про житьё-бытьё в городе. Присядет на краешек лавки, облокотится на сухонькую ладошку и слушает, и кивает головой, а сама нет-нет опять о чём-либо спросит, и снова слушает, а то начинала рассказывать: про старые времена, про свою семью, от которой она одна осталась, а все уж давно померли, про деревню, да о том, как… И бывало, до первых петухов просиживали за столом. Пили чай с карамельками и печеньками да всю ноченьку разговаривали…
