Поздно вечером, когда солнце скрылось за горами, что были на другой стороне реки, к Карпухиным потянулись гости. Первой пришла Камышлиха. Сунула узелок с гостинцами Антонине, сама осталась возле двери. Уселась на табуретку. Стала поджидать гостей. Появился дед Устин. Зашёл. Поздоровался. Пока топтался возле входа, бабка Камышлиха словно невзначай успела проверить карманы. Следом загрохотал кирзовыми сапогами дядька Харитон. Антонина рявкнула на него, когда он сунулся было в обуви в горницу, но тут же после окрика принялся стаскивать сапоги. Камышлиха и его успела ощупать. Ввалился худой, с виду измождённый, кожа да кости, Васька-тракторист, оттолкнул руки, когда старуха потянулась к карману, и уселся на табуретку. Чуть погодя тётка Марья с мужем, Виктором, зашли. Пригоршню конфет высыпали на стол и кусочек сала положили на середину. Сразу запахло чесноком. Ефим невольно сглотнул. За ними ещё несколько человек появились. Кто-то приносил гостинец, а некоторые сразу подавались в горницу. Все расположились в горнице, редко перебрасывались словами и всё поглядывали на Ефима, дожидаясь, когда он примется рассказывать про другие миры, где он побывал, и про царствие живых и мёртвых. Всё же первым оттуда вернулся…
Антонина с бабкой Камышлихой хлопотали на кухоньке. Не торопилась. Ничего, подождут! Они же не чай пришли пить, а Ефима проведать да послушать. Но Ефим сидел, глядел в окно и молчал. То хмурился, то улыбался ни с того ни с сего, а потом снова губы в полосочку сжимал, и взгляд исподлобья тяжёлый, того и гляди вдарит, если под горячую руку попадёшь. Антонина знала этот взгляд. На себе испытала его кулаки, а потом отыгралась, когда он уснул, скалкой рёбра пересчитывала. С той поры ругались, но не дрались, потому что друг дружку боялись, потому что любой из них мог дождаться удобного момента и так отблагодарить, что потом неделю охать будешь.
Ефим сидел, смотрел в окно, пытался заглянуть в свою душу и понять, что в нём изменилось, как вернулся с того света. Когда в больнице очнулся, он понимал, что-то произошло, а присмотреться, вроде такой же и ничуть не изменился. Ладно, сразу курить перестал, как бабка отговорила, но и к выпивке стал равнодушен – это пугало ещё больше. Никогда не отказывался от рюмки, а тут раз и всё, словно никогда к бутылке не прикладывался. Почему? Вот и сейчас сидит, а его ну вообще не тянет к водке. А если вообще перестанет пить, тогда как жить и чем заниматься? У кого-нибудь сделаешь шабашку – и на сухую возвращайся домой. Ой-ёй! Непривычно было и страшновато. Вроде употреблял всего ничего, но всё равно будущая жизнь пустой кажется…
– Ефим, что хочу сказать… – зашепелявил дед Устин, невысокий, сгорбленный старик с недельной щетиной, в вытертом пиджаке, в серенькой рубахе навыпуск, которая торчала из пузырястых штанов. – Не вздумай людей обманывать. Все хотят правду услышать, а не твои побасенки, – и погрозил скрюченным пальцем. – Я насквозь тебя вижу! Знаю твою натуру. У тебя же принято, если не соврёшь, три дня не проживёшь! Хе-х!
И затрясся в мелком смехе.
– А зачем же ты пришел? – уперев руки в необъятные бока, басисто сказала Антонина. – Вот уж не лень старику – через весь поселок тащился! Лучше бы возле бабки сидел…
– Меня бабка отправила, – сказал старик. – Велела разузнать, как Ефим с обрыва навернулся, помер, а потом снова воскрес. Так не должно быть! Весь поселок только говорит, что Ефим заделался летчиком, да еще про всякую нечисть, с кем он подружился, пока по тому свету шлялся. Одной бутылкой всех чертей напоил – это ж надо такому случиться! Вот бы в жизни так, взял бутылку – и весь поселок пьяный. Хе-х! – он снова засмеялся, а потом опять взглянул на Ефима. – А еще разговоры идут, будто Ефим другую бабу нашёл. Ну там, где побывал… Говорят, оба голыми по саду бегали и яблоки кушали. И как она – эта баба? Получше твоей Тоньки или такая же горластая?
Сказал и меленько засмеялся.
Вредный старик, ехидный.
– Успокойся, дед Устин, – забубнил дядька Харитон, вытащил грязную тряпку и высморкался. – Вот ведь Фома уродился! Как ещё бабка с тобой уживается. Сколько на свете живёшь, столько лет всем плешь проедаешь. Молчи, пока Антонина взашей не выгнала. Выставит, тогда будешь возле окна уши растопыривать.
– Всех повыгоняю! – рявкнула Антонина, ткнув толстым пальцем в старика. – К вам со всей душой, так сказать, а вы норовите туда харкнуть да побольше. Идите отсюда, идите и гостинцы свои можете забрать. Не нуждаемся! Мы не звали вас. Сами напросились. Идите отсюда!
Антонина ткнула пальцем и обиженно поджала толстые губищи.
– Всё, хватит лаяться, – заметалась бабка Камышлиха. – Ну-ка замолчите! Ефим, что сидишь, рот до ушей, хоть завязочки пришей? Рассказывай, как в другом мире побывал. Видишь, народ забузил, того и гляди, всю избу по брёвнышку разнесут.
