И замолчала, снова сощурилась, поглядывая на Ефима.
– А ты наливала? – не удержался, тоже съехидничал Ефим. – Ишь, любопытная!
– Что пришла, что надо? – поднялась на крыльце Антонина и забасила на всю улицу. – Может, тебя позвать, чтобы свечку подержала, когда мы с Фимкой будем любовями заниматься, а? И нечего моего мужика самогонкой соблазнять. Всех мужиков споила в поселке. Даже из города стали прибегать. Что крутишься возле нашего двора? Иди куда шла и не суй свой нос, куда не просят, пока не прищемила!
И упёрла руки в необъятные бока.
– Ну, раскипятилась, Тонька, – закачала головой старуха. – Никто не наливает, а ты в драку кидаешься. Я просто любопытничала. В поселке всякое говорят про твоего Фимку, будто всех напоил на том свете, а его припугнули, что на сковороде поджарят. Никому же не хочется на сковородку, – и снова не удержалась: – Фимка, правда ты грешников видел? А ты не встречал моего деда Тимоху? Такой щупленький, в клетчатом пиджачке, всё с батожком ходил… Тот ещё грешник был!
И погрозила скрюченным пальцем.
– Ну что вы лезете к человеку? – рявкнула Антонина и топнула ногой-тумбой. – Не успел из больницы вернуться, уже никакого покоя нет. Калитка не закрывается. Так и прут к нам, так и суют нос, куда не просят. Их в дверь, они в окно…
Сказала, словно и впрямь очередь к ним выстроилась.
– Ты, Тонька, не ругайся понапрасну, – погрозила старая Камышлиха. – Всем любопытно, что делается в ином мире. Фимка же первым из поселка побывал на том свете и здоровёхоньким воротился. А почему вернулся, кто его отпустил? Все люди, кто попали на тот свет, остаются там, а он обратно пришёл. С какой целью пришёл? Так не должно быть! Если ушёл, там тебе и место, а он смотался. Почему? Всех знакомых и соседей мучают вопросы, а ответить может только лишь Ефим. Ты бы, Антонина, не гавкала, как собака, а позвала бы людей и стопкой чая угостила по случаю возвращения твоего благоверного из больницы и с того света. Пусть расскажет людям, как там живётся, где ещё побывал, кого видел, с кем говорил. Может, гостинцы или приветы передали, а он молчит. Да мало ли вопросов… Уважь соседей, Ефим Игнатьич!
И опёрлась на забор, поглядывая на них.
Ефим пожал плечами. Подняв голову, взглянул на жену, которая продолжала стоять на ступенях крыльца.
– На вас рюмок чаю не напасёшься, – рявкнула Антонина. – А может, ещё шампанского взять, а? Обойдётесь! – она поводила перед собой толстым пальцем. – Ишь, уважь соседей… А вы много науважали моего Фимку? Весь поселок потешается над ним, когда он рюмашку выпьет. Дурачком прозвали. А сейчас – уважь, уважь… Ишь, любопытные! Правильно, что наш поселок еще Варваринским зовут, потому что много любопытных Варвар развелось, которым нужно носы прищемлять, а тебе – первой.
Она ткнула пальцем в старуху, а потом горделиво посмотрела на неё. А как не гордиться, ежли почти всё Мусино уговаривает, чтобы Ефим рассказал про другой свет. А ведь правда, как же она не сообразила, что Фимка первым оттуда вернулся. Ещё никто не бывал там… Нет, многие туда отправились, но ни один не воротился, а он первым оттуда пришёл, а вернётся ли ещё кто-нибудь – это вилами на воде писано. И сейчас Антонина испытывала гордость за себя. Всё же она Фимкина жена. А родная баба – это самый что ни на есть близкий человек, роднее и ближе не найти на всём белом свете. А боженька велел делиться с ближним. Вот и получается, что половина внимания, а то и поболее, должно уделяться ей, а не кому-либо ещё. Антонина очень любила, когда её уговаривают, когда уделяют внимание или она что-нибудь должна, чтобы уделили… Антонина запуталась, но точно знала, что половина всего, что было, есть и будет у Ефима, должно принадлежать ей и только ей одной, и никому более.
– Можно и без стопки чая, – недовольно буркнула старуха. – Голый чаёк пошвыркаем – и всё на этом…
– Ну ладно уж, – Антонина медленно махнула рукой, – приходите. Фимка всё расскажет как на духу. Предупреди соседей, ежели кого замечу с бутылкой, взашей выгоню! И в доме не курить. Мой Ефим бросил пить и курить. Не мужик, а золото!
– Да ты что – и курить бросил? – прижав ладошки ко рту, закачала головой старуха. – Быть того не может! Мужик без папироски, как баба без юбки… тьфу ты! Господи, прости меня грешную за язык поганый! – она торопливо перекрестилась и тут же прищурилась. – Видать, Фимка, правда у тебя мозги набекрень съехали, ежли от всего мужского отказался, – и, заметив, что Антонина нахмурилась, бабка заторопилась. – Не серчай, Антонина. Сейчас побегу, всех оповещу, а потом заглянем на огонёк. Ты, Тонька, не боись, я самолично карманы проверю.
Сказала и неторопливо пошлёпала по тропинке вдоль поселковских домов.
