– Он предложил мне ему отсосать, – доверительно сказала Трис, и меня передернуло. Дяденька, сидевший в полупустом вагоне неподалеку от нас, тихонько крякнул и спрятался в газету. – И, видит Полуночь, я почти согласилась. Как подумаю – блевать тянет.
– Вот скотина. Какое еще отсосать?..
– Ну, – Трис хмыкнула, – я буду думать, что это он так пошутил.
Брр, Полуночь, какая гадость.
– Я приезжаю каждый раз, – Трис смотрела в окно, и ее голос звучал глухо, – и каждый раз думаю: ну вот сейчас-то я ему объясню, что я другая. Что мне нравится в Огице, что я хочу однажды открыть аптеку. А потом я его чую – и все. И ничего не надо, кроме того, чтобы он мне улыбнулся. Потом я, обливаясь слезами, уезжаю. В поезде трезвею, и прям так и хочется под этот же поезд и кинуться.
Каждый раз после таких поездок Трис становилась мрачной и неуживчивой. Это длилось неделями, и даже если она не сообщала нам об отъезде, мы все равно понимали сразу же, как только ее видели.
Я знала, что она каждый раз боится не вернуться. Нескольких часов достаточно, чтобы пропитаться запахом пары – «этой отравой» – и изо всех сил оттягивать разрыв. К счастью для Трис, родители Конрада считали, что присутствие пары будет отвлекать мальчика от учебы, и провожали ее на вокзал.
Я знала, что она ненавидит все это и все равно ездит. Потому что Конрад – волчонок, и, хуже того, его отец – волк, и это он оплачивает ей жилье, и возможность уйти из аспирантуры в «академический отпуск», и врачей ее матери, и хорошую школу для сестер.
Наверное, поэтому Трис ничего не планировала. Просто ждала, что, может быть, Конрад повзрослеет и она сможет его полюбить. Или не сможет, но запах затуманит сознание достаточно, чтобы это не было важно.
Еще я знала, что Трис отчаянно верит, будто бы у двоедушников может быть не одна пара, а несколько, – и поэтому нюхает всех, кого видит. А еще – ужасно мне завидует.
Потому что я все-таки уехала, а она – не смогла.
– Так что знаешь, Кесс…
Она сказала это вдруг, продолжая давно позабытый разговор, и снова замолчала.
– М-м?
– Может, и не надо тебе его нюхать.
Двоедушники говорят: запах пары ни с чем нельзя перепутать.
Пара становится твоей судьбой, разделенной на двоих дорогой. Ее жизнь – продолжение твоей, а ты сам растворяешься в ней и в вашем чувстве.
Пара пахнет домом, какого у тебя никогда не было. Пара пахнет несбывшейся мечтой; норой, в которой ты пережидаешь дождь; прелой листвой древнего Леса; огнями святилища Полуночи, где связали ваши судьбы.
Ты состоишь из этого запаха – чужого и такого родного, пронзительного и почти не ощутимого, ввинчивающегося в легкие и уютно свернувшегося в горле. Он пьянит, и хмельной дух наполняет счастьем и желанием быть.
Истинная пара дана тебе Полуночью. Это великий дар – такой же, как предназначенная тебе судьба. Отныне и навек ты не одинок на своей дороге; ты проходишь ее, держась с кем-то за руки, и за одно это ты должен быть благодарен.
Пара пахнет лучшими запахами – так говорят двоедушники. Пара пахнет всем тем, что ты так счастлив учуять, что почти боишься встретить это на самом деле.
Для меня это был запах волчьего лыка, запах манка над болотным бочагом, запах мха на кладбищенских арках.
Это был запах смерти.
Мы вышли в Красильщиках, на второй пригородной станции. Между ней и рекой громоздилась махина завода: здесь, как ясно из названия, алхимики создавали красители, их потом разливали в тюбики, банки и бочки и отправляли кораблями. Это было одно из двух крупнейших предприятий Огица, и оно даже обросло кое-какой собственной инфраструктурой.
Но двоедушники любили Красильщики совсем за иное: по другую сторону от станции был крошечный дачный поселок, а за ним – пустое поле и молодой лес с довольно бедным пролеском. Самое то для приятных воскресных прогулок.
Подростки во главе с красноглазым вышли здесь же, и Трис успела скривиться, но оказалось, что их ждал автобус. Погрузились с шумом, с гомоном, автобус запыхтел темным дымом и уехал, а мы пошли по дорожке к дачам.
К крайнему дому предприимчивый владелец, видимо устав от бесконечных голых задниц в своих кустах, пристроил нечто вроде общественных раздевалок. За весьма скромную плату здесь можно было на пару часов арендовать ящик для вещей и крючок для куртки. Пахло плюшками с корицей; кто-то болтал, звучал глухой из-за перегородок смех; даже Трис понемногу расслаблялась.
Я стянула платье и белье, сложила, завернула в ткань тяжелый круг артефакта. Зажмурилась, переступила босыми ногами по холодным плитам пола.
Вдох – выдох.
Ну что, красавица, просыпаемся?
Звать сложно, – словно туман заклинания не только усыпляет, но и гасит любые звуки. Зверь недовольно повел ушами и глубже зарылся носом в лапы. Я позвала снова, дернула за светлые усы, и ласка наконец открыла черные глаза-бусинки, глянула на меня гневливо.
Говорят, ласки никогда не бывают довольны. Вот и моя уже сменила шубку на роскошную белую, а смотрела так, будто я ее раздела до нитки.
Ласка зевнула. Я поманила ее жестом, и она, лениво потянувшись, прыгнула наконец в меня.
