Долгих опустил голову, толкнул рукой дверь...
В купе кроме них никого не было.
Они сидели друг против друга, за голым, без салфеточки, столиком, уставившись в подрагивающее отражением черное окно.
— И что за натуры у вас такие поганые? — не выдержал молчания Мальцев.
— У кого «у вас»? — покосился на него Долгих.
— У мазуриков. У зэков.
— Зачем сразу всех в мазурики производишь? Есть и путёвые.
— Уж ты путевый! Я вон раз по улице иду, в форме, а мимо заключенных везут. В решетку лбами вплющились, орут на меня, матом кроют. А я всего год, как с корабля списался. Во мне не только милицейских — еще гражданских привычек нет. Как был мореман, так им и остался. Чего же меня крыть?
— А все равно не все зэки одинаковые, — упрямо повторил Долгих. — Путёвые тоже есть.
— Тогда скажи: что же ты, путёвый, после всего, что меж нами было, снова на кражу пошел?
— А доказательства есть? — Долгих уставился в лицо Мальцева тяжелым взглядом.
— Доказательства, брат, суд спрашивает, а я с тобой о совести толкую. Ну нет доказательств, нет. Мальчишка ваших поганых рож не помнит, кто с тобой еще был — не знаем. Тебя одного соседка приметила, да и то со спины. Доказательство, что ли? Краденого-то при тебе нет...
Долгих откинулся на спинку сидения, помолчал. Вздохнул:
— Вот, младшой, еще я таких ментов не видел. Все наоборот делаешь. Открытый ты больно. Добрый. Только твоя доброта мне впрок не пошла. Спас ты меня от залета, а тут свой подвернулся, в одной зоне кантовались. А пить мне совсем нельзя: перепиваю. Ничего потом не помню... Так ведь и первый раз сел. И второй сяду...
— Ладно уж! Хватит в грудь кулаком колотить! Вещи-то где?
— В доме, где тот сопливый живет, в подвале. Костюм там, пальто. Спал я на них, когда из квартиры пьяный свалил. А утром проснулся — веришь ли? — как ошпаренный от них сбежал... Другому никому бы не признался — веришь?
Майор Носов хмуро полистал документы, глянул на узел у двери кабинета.
— Все, что ли, похищенное нашел?
— Ну как же все, Николай Иваныч? Только то, что Долгих брал. Остальное у его дружка, искать придется.
— Так Долгих его назвал, дружка?
— Назвал, сказал, где искать. Завтра поеду.
— Вот уж точно — нехарактерный случай. А скажи, Дима, чего это ты от меня все прятался? На той неделе? Неужто совесть мучила?
Выйдя из управления, Кравцов невольно зажмурился. Весна носилась в воздухе, слепила ярким светом, ласкала теплым ветерком. Но ему весь этот весенний мир с веселыми ручьями, неумытыми палисадниками, с облупившимися за зиму домами казался неряшливой декорацией. Смотреть на него не хотелось. Не было в душе ни гнева, ни ярости, только боль и горечь от сознания собственного бессилия и полной безысходности.
Этот разговор в отделе кадров областного УВД, похоже, доконал его.
Инспектор-куратор, молоденький лейтенант, вызвавший Кравцова из его глубинки, даже не предложил сесть. Пренебрежительно полистал личное дело, будто там сплошной негатив, а не перечень поощрений. Правда, есть в последней аттестации и такие формулировки: «излишне прямолинеен», «проявляет высокомерие...», «конфликтный». Только появилась эта аттестация всего месяц назад. Вник бы ты, лейтенант, что к чему... Не захотел. Сказал скучно:
— Ну что же, взысканий нет, а жалоб и сигналов — вон их сколько! До каких же пор я должен вас спасать, товарищ майор? Последнее время руководство только вами и занимается. А вам все неймется. Ваши коллеги тоже большие дела раскручивают, однако жалоб нет. Во всяком случае, не в таком количестве.
Кравцов, стоя навытяжку перед мальчишкой, пытался объяснить:
— Но вы-то к нам приезжали, знаете обстановку. Не во мне же дело. И другой действовал бы точно так же. Мы ведь с вами для этого и поставлены...
Инспектор поморщился — откуда было знать Кравцову, что после возвращения лейтенанта из той поездки в район начальство впаяло ему: не справился с миссией миротворца! Не знал Кравцов и последнего наказа шефа: «Слишком много шума. Осади Кравцова!»
Кравцов видел лишь бело-голубые глаза молодого инспектора, уже научившегося глядеть вроде бы сквозь тебя, и слышал его ровный, без модуляций голос, выражавший полнейшее неудовольствие:
— Вам уже было сказано, товарищ майор, что методы вашей работы носят авантюрный характер. Вы что, не согласны?
— Не согласен! Вы ведь хотите, чтобы я отступился? Этого хотите? Так скажите прямо: кончайте ловить жулье, товарищ майор! Это жулье вам не по чину! И делу конец. По крайней мере, прямо и честно.
Лейтенант встал. Лицо его порозовело, но он сдержался, не вспылил:
— У всякого терпения есть предел. Вы свободны, товарищ майор. Я вас предупредил последний раз.
...И теперь, шагая по весенней хляби к гостинице, Кравцов думал: неужто это — конец? Его просто принуждают капитулировать! Да, крепко ты за меня взялся, товарищ Снетков. Обещал в бараний рог согнуть — вот и гнешь...
