— Эх ты, остряк, дьявол однорукий!
— Вот так, Корней. В Мескетах один дурак — я, в Орза-Кале один дурак — ты, жаль, что не поедем вместе.
— Так ты в самом деле едешь?
— Конечно.
— Мало мы с тобой погуляли. Вон, сколько еще богатых станиц.
Добра сколько. С кем теперь делить?
— Все, абрек, — серьезно и решительно проговорил Мовла, — век грабежами не проживешь. Рано или поздно ухлопают или в Сибирь погонят. Позор! Да и скучно становится здесь. Среди казаков абреки совсем перевелись. На Орза-Кале только шестеро.
Остальные же — мыши. Они котов боятся. Вот дед мне рассказывал, как они в старину жили. Тогда были казаки! Во всем вместе. Помогали друг другу! На войну вместе ходили.
Кунаками были. А теперь? Царь им стал родней отца. На своих добрых соседей, на своих братьев войной пошли. Испугались…
Нет, лучше уж подальше быть от таких соседей. Вот пошли бы тогда за нами казаки, мы бы солдат до самого Петербурга погнали. Теперь нас гонят. Потом возьмутся за вас. Эх, Корней, поздно мы на свет родились. Вот бы лет восемьдесят назад жить нам. Ты был бы атаманом, я — имамом. Ох, как били бы мы инарлов! А теперь поздно. Не тот стал казак, не тот стал чеченец. И те, и другие выродились. Все! В Хонкар ухожу. Там я найду себе дело.
Корней слушал внимательно. Слова Мовлы били больно, никогда раньше Мовла не заводил подобных речей. Но сказал правду.
Разве сейчас в станице те же казаки, что были когда-то? Царь, конечно, отцом им не стал, но сумел скрутить их и сделать своими наемниками.
— Шальная твоя голова, что ты в Турции сделаешь с одной рукой?
— О Бойсангуре слышал?
— Ну, слышал…
— Он был и однорукий, и одноглазый, и одноногий. А как бил инарлов!
— Бойсангур был наибом Шамиля. У него было собственное войско.
— Во мне злость кипит. Не даст султан землю — я и там абреком стану. Только грабить буду уже турок.
— Детей бы своих пожалел.
— Им своей судьбы не миновать.
Вскоре они догнали ушедших вперед товарищей. Между Андреем и Маккалом тоже шел спор. Андрей корил друга:
— Люди обманулись. Им простительно. Но вас-то глупыми никак не назовешь. Вы-то почему решились?
— Турецкий падишах письмо действительно прислал. Впрочем, я сомневаюсь, от него ли оно. Обман ведь. Мы объясняли это людям, уговаривали их, что только ни делали. Но нам они не поверили, а поверили бумаге. И искренне рассчитывают, что турецкий султан ждет их и не дождется. Надеются на уготованный им в Турции рай. Часть людей знает, что несладко будет на чужбине. Но тоже следует туда же. Бегут эти люди от царской власти, от неволи. Наши отцы и деды сложили свои головы на этой земле. А те, кто остался жив, вынуждены покориться судьбе. Царь и сардар обещали не трогать наши земли, сохранить наши обычаи, не притеснять нашу веру. Но обманули. Сам видишь, как нас унижают и оскорбляют. Если нищету еще можно стерпеть, то унижения — нет. Хотя бы уравняли нас в правах с русскими!
Так нет же! Для нас придумали особые законы. Вот и бегут люди от нищеты и несправедливости. Им теперь, что русский царь, что турецкий султан — разницы нет. Везде угнетают нашего брата.
— Все так, Маккал, но вы покидаете родину, другую родину не найдешь нигде. Крыша над головой будет… А вот родина… Она у человека только одна.
— Мы вернемся. Поглядим, как там дела, и вернемся.
— Ну, слава Богу, хоть тем утешил, — улыбнулся Андрей. — А то сердце разрывается.
Они добрались до места, откуда дорога уходила на Мичик и дальше, к Шали. Али отвел Андрея в сторону.
— Андрей, я еду потому, что едет брат, — торопливо заговорил он, не отпуская руку Андрея. — Я боюсь за него. С нами и Маккал и Чора. Мы вернемся обязательно. Но вот когда — пока неизвестно. Может, к осени, может, через год. Айза с детьми остается. Родители ее уже старики. Близких родственников у нее нет. Правда, в случае чего люди не оставят в беде. Но, прошу, будет время, будет у тебя возможность, заглядывай к ним.
Может, сумеешь чем по хозяйству помочь.
— Брат мой! — обиделся Андрей. — Требуются ли мне такие вот твои напоминания?
— И за Васалом пригляди. Я за него боюсь. Пусть оставит свои набеги за Терек. Вот, кажется, все.
Андрей достал из кармана платок, свернутый узелком. Протянул другу.
— Возьмите на дорогу… Здесь тридцать рублей. Мы с Яшкой для вас собрали. Золото — оно везде золото. Бери!
— Нет, нет, Андрей, — замахал руками Али. — Вы сами в нужде живете. Разве можно?
— Бери, мы остаемся дома. И как-нибудь перебьемся. Мачигу дашь рублей пять. Бери, не обижай.
Али взял узелок и спрятал его в карман бешмета. И Корней тоже протягивал что-то Мовле.
— Вот, нес для Али, — говорил он. — Я же не думал, что и ты поедешь. Держи, здесь пятнадцать рублей.
— Оказывается, ты богач, Корней, — засмеялся Мовла. — А как же твоя Маруся и детишки? Тебе же их кормить!
— Ничего, на хлеб хватит. А я не сегодня, так завтра снова буду иметь эти деньги. Черт возьми! А кому же я теперь буду сбывать свой товар?
— Гони в Беной, к Далхе. Ну, попрощаемся!
Грустными были эти минуты.
— Боже ты мой, — говорил Яков. Голос его срывался, а губы дрожали. — Как же так?.. Зачем?..
Маккал хлопнул его по спине ладонью.
