Люди обычно сосредоточены на себе, поэтому собственная цель, собственные желания, собственные вкусы им кажутся всеобщими целями, желаниями, вкусами, а всякое утверждение других целей и идеалов воспринимается как лицемерие. Поэтому Борис Евгеньевич искренне убежден, что стремление к высокому положению и власти является универсальным, это всеобщий двигатель, а если об этом никто не говорит вслух, так просто потому, что не принято, считается дурным тоном; он и сам о своих вожделениях никогда вслух не говорит.
Но надо признать, что вожделения Бориса Евгеньевича — это облагороженные вожделения. Он, разумеется, ничего не имеет ни против хорошей квартиры, ни против английских костюмов, ни против японских транзисторов, но он стремится к высокому положению не просто для того, чтобы обладать квартирой, костюмами и всем прочим. Ему дорога прежде всего сама идея продвижения: это же так естественно — расти, это, если угодно, фундаментальное свойство всего живого. И более того, в своем будущем росте Борис Евгеньевич провидит всеобщее благо, потому что он распорядится высоким положением лучше, чем кто-нибудь другой. У него есть конструктивные мысли, которые он когда-нибудь воплотит.
Ну, конечно, если будет срываться план, он не станет обрушиваться на первого попавшегося, а доищется действительного виновника, но это мысль самая поверхностная, самая элементарная. Увлекают же Бориса Евгеньевича мысли более радикальные.
Во-первых, он бы снова ввел седьмой и восьмой разряды. Но давал бы их не сотням тысяч, как раньше, а единицам, уникальным мастерам, так что седьмой разряд имел бы в среднем один человек на заводе, а восьмой — вообще по пальцам пересчитать в стране, как летчиков-космонавтов. И, конечно, все льготы в пропорции. Чтобы был стимул стремиться к мастерству.
Во-вторых, он бы штрафы ввел за брак, за нарушение дисциплины, чтобы у средних начальников была настоящая власть, а то он сам сейчас как без рук без такой власти.
Потом пенсии. Многие слишком рано уходят. В шестьдесят лет он еще мужчина в соку, жениться может — и на пенсию. На свой сад у него сил хватает, на охоту-рыбалку хватает, а на работу — нет? Он бы ввел пенсии по заключению врача. Некоторым, может быть, и раньше, зато большинству — позже.
А самовольные увольнения! Вот в чем бич всякого директора. Следовательно, без уважительных причин не увольнять! А уважительных причин совсем мало: переезд в другой город по семейным обстоятельствам, невозможность предоставить работу, соответствующую квалификации. Вот и все.
А неуважение к начальникам!..
А уродливые моды!..
Другие, если приходит им в голову ценная мысль, пишут проекты. А Борис Евгеньевич таит про себя. Ждет своего часа. Чтобы не достались другим его лавры. Чтобы самолично внедрять свои утопии. Одни считают его дельным служакой, другие — несносным педантом, но никто не знает настоящего Мирошникова, не догадывается, что под оболочкой скромного среднего начальника таится личность опасная.
Борис Евгеньевич до миража, до галлюцинации ясно представляет, как сидит он в своем будущем кабинете (дубовые панели, ласкающий ноги ковер) и преобразует. От наплыва мыслей сердце бьется толчками, руки тянутся к перу, перо к бумаге. Входит секретарь (у значительных людей всегда секретари — корректные молодые люди в безукоризненных костюмах, со знанием языков) и докладывает о первых итогах, первых триумфах. Заголовки в газетах: «План Мирошникова в действии! Новая ступень производства!» Вот тогда начнется настоящая жизнь Бориса Евгеньевича. Достойная его жизнь!
И этой будущей настоящей жизни может помешать (поистине, никогда не знаешь, где поскользнешься!) своевольство Ярыгина, узколобость, которую тот считает принципиальностью. Глупо и невозможно, чтобы так хорошо идущая служба была нелепо испорчена! Поэтому Борис Евгеньевич решил принять свои меры. Он вызвал Сысоева.
Когда сталкиваются два человека и одному нужно другого в чем-нибудь убедить, последнюю роль играют логические доводы, просьбы, даже угрозы, — спор решается до того, как сказано первое слово, и решает его… Психология не дала еще строго научного определения этому феномену; можно назвать его силой характера, можно — устойчивостью натуры; Мирошников, имея техническое образование и потому стремясь ввести количественные оценки, определяет его про себя как
Мирошников таким прибором обладает — да и никак нельзя человеку растущему, с перспективой, без такого прибора! И едва Сысоев вошел, Борис Евгеньевич сразу успокоился: потенциал Сысоева оказался заметно ниже его собственного. (Прежние измерения значения не имеют, ибо потенциал подвержен значительным колебаниям.)
