Не притрагиваясь к магнезии, без нашатыря, Володя бросился к штанге и с ходу, точно в кавалерийской атаке, тысячу раз повторенным движением выдернул штангу вверх. Попал в самую точку, штанга застыла как влитая.
Он стоял и улыбался, а зал восторженно ревел.
Судья махнул рукой: «опустить!», а он стоял. Наконец приземлил ее небрежно и подпрыгнул, торжествующе подняв руки.
Подбежал Гриневич, оторвал от помоста, закрутил.
А ассистенты уже катили штангу на взвешивание.
Его окружили, хлопали по спине, пожимала руки. Мелькали лица, Володя плохо сознавал, кто и что вокруг. Рекорд!!
«Штанга оказалась на шестьсот граммов тяжелее, — торжествовал голос Аптекаря. — Таким образом, рекорд Тагути побит сразу на килограмм!»
— Чего килограмм! — кричал Кораблев. — Да у него такой запас, хоть сразу пять добавляй!
Надо было отдохнуть перед толчком, но Володя не мог опомниться от счастья и ходил, ходил, сжигая нерастраченную энергию.
«Почему пять? И десять можно добавить! И десять!»
Наконец сел. Гриневич специально кресло откуда-то приволок: понял, что сейчас Володе не улежать. Расслабился, вдавился всеми своими килограммами в поролоновые подушки.
Володя ощущал свое тело. Сначала он почувствовал шею, толстую, переполненную силой, как мешок зерном. Сила текла из шеи по косым мышцам к плечам, он наслаждался их шириной и покатостью — не женской беззащитной покатостью, а покатостью мужской, могучей, закругляющейся шарами дельтовидных мышц, по которым, как горные цепи на глобусе, проходили три вертикальных гребня, разделенных долинами. С плеч сила разливалась но спине и груди, по двум мощным колоннам, стоящим вдоль позвоночника, по широким пластам грудных мышц, а оттуда вниз по ступенчатому рельефу живота. Из шаров дельт сила наливала руки. Когда говорят о руках, прежде всего думают о бицепсах, но Володя всегда главным чувствовал трицепс. Если бицепс — овальный монолит, похожий на спящего медведя, то трицепс — переплетение канатов. Канаты натягивались по очереди, и каждый, казалось, мог тащить чуть ли не тонну. Сила скатывалась со спины и живота в ягодицы и бедра, и каждое бедро было крепкое и упругое, как надутая шина тяжелого грузовика.
Володя сидел расслабившись, а сила перекатывалась по огромным мускулам и гудела низким гудом. Он ничего не видел и не слышал вокруг, он чувствовал только себя. И казалось, что тело его растет, тяжелеет, и вот уже руки стали толщиной с самолет «Антей», конус шеи как вулкан Фудзияма, беспредельные плечи тянутся горной цепью и сила внутри бурлит и рвется, точно неудержимая лава. Дышать стало трудно под собственной тяжестью. Хотелось кричать от счастья и полноты жизни, но его крик смел бы все вокруг, как атомный взрыв, а Володя любил все вокруг, поэтому он сдержался.
Рубашкин пал духом: отставать от Шахматова перед толчком на пять килограммов — положение безнадежное. Что толку быть вторым. В штанге все достается первому: чемпионаты мира, Европы, олимпиады. Хорошо всяким там бегунам: у них в каждом виде трех человек на олимпиаду выставляют… Вот тебе и переезд в Киев.
Лёсик массировал ноги. Старался, но не умел. Неловкие пальцы раздражали Рубашкина.
— Сколько учить! Снизу вверх!
— Так я ж…
— Ты по одному месту. Да не мнешь, а чешешь.
— Как показывали…
— Кто тебе показывал? Меня лучшая массажистка в городе трет, уж я-то разбираюсь.
— Разбираетесь, Персей Григорьич, все знают. — Лёсик угодливо захихикал.
— Кончай трепаться!
Лёсик опешил.
— Чего кричишь? — Кавун подошел.
— Да вот, Батя, пристает с трепотней. Отвлекает.
— Сам приучил.
— Массировать не умеет. Зачем тащили, если толку как с козла…
Рубашкин забыл, что Лёсик за свои деньги приехал, а тот не посмел напомнить.
— Ладно, давай я, — Кавун отстранил Лёсика. — Что-то мы не так сделали, а, Батя?
— Не мы, а ты. Кому говорил, с тридцати начинать!
— Ты бы приказал. На то ты тренер, чтоб приказывать.
Кавун ничего не ответил.
— Чего ж теперь делать, а, Батя?
— Толкай, сколько можешь. Попробуешь Шахматова перетолкать.
— Скажешь. Он темповик.
— Захочешь — толкнешь. Выше головы прыгнуть надо.
— Сам завалил, а теперь выше головы прыгать заставляешь!
И снова Кавун промолчал.
— Очков мало дам команде, тебе в комитете втык сделают… Батя, надо какую-нибудь тактику придумать.
— Дурак ты! В квадрате дурак! Он на рекорд готов, сам слышал, Гриневич говорил. Толкни больше, вот и вся тактика.
— Чего ты запугиваешь! Зачем мне знать, что он на рекорд?!
Кавун наклонился к самому уху и шепнул почти нежно:
— Ну, кончи истерику. А то при народе оплеух надаю.
Рубашкин шмыгнул носом и замолчал.
После рывка Лена окончательно поняла, что чуда не произойдет: Юре не выиграть. Значит, снова сегодня ночью потянется старый разговор: пора бросать спорт, думать о будущем. Или даже такой разговор не получится: последнее время Юра после соревнований выпивает — говорит, без этого напряжение мышц не снимается. Выпьет и заснет. Не шумит, слава богу.
