«Не стоит относиться к молодежи как к отдельной категории. Сначала вы молоды, а потом взрослеете. Они останутся молодыми до тех пор, пока этому будут благоприятствовать жизненные обстоятельства, но отдельной социальной категорией не станут. Это просто французы, начинающие жить, и ничего особенного в них нет»[105]. А Франсуа Миттеран, общаясь в 1968 году с группой студенческих лидеров, выразился еще более лаконично: «Молодость проходит быстро. Старыми вы будете гораздо дольше»[106].
Даже относительно молодые люди, участвовавшие в протестах 1968 года, иногда с недоверием относились к мысли о том, что поколенческие границы главнее идеологических или классовых. Такая позиция была распространена, в частности, во Франции, где студенческие активисты считали себя частью революционной традиции, восходящей к Сопротивлению или даже к XIX веку. Они полагали, что поколенческие трактовки опошляют их протест и лишают его политического содержания. Левый социолог Жюльет Манс, родившаяся в 1937 году, писала вскоре после событий 68-го: «Вопреки заверениям некоторых "теоретиков", этот бунт был… серьезным политическим потрясением, а не конфликтом поколений и не рождением нового общественного класса, состоящего сплошь из молодежи и студентов»[107].
Американские черные активисты, окружавшие Анджелу Дэвис, также в основном были очень молодыми людьми. Сама Дэвис родилась в 1944 году. Джонатану Джексону, который пытался освободить своего старшего брата из тюрьмы при помощи пистолета, принадлежавшего Дэвис, было всего семнадцать, когда в 1970-м его застрелили полицейские. Однако для Дэвис раса и класс были важнее возраста, поскольку она остро ощущала межпоколенческие узы, связывающие ее с пережившим угнетение поколением стариков. В первую очередь это касалось бабушки Анджелы, которая родилась спустя несколько лет после освобождения рабов на американском Юге и умерла, когда активистке было двенадцать лет.
В конце 1960-х трактовки того, кого именно называть «молодежью», постоянно менялись. В 1967 году в Великобритании доклад «комитета Лейти» рекомендовал снизить возраст совершеннолетия, гарантирующий все права взрослого человека, с двадцати одного года до восемнадцати лет, что и было сделано в 1970 году. В том же году в Западной Германии разрешили голосовать с восемнадцати лет вместо двадцати одного года. Аналогичные изменения в тот период состоялись и в других странах: в США в 1971-м, во Франции в 1974-м и в Италии в 1975-м. Социальные сдвиги – такие, как повышение порога окончания школы, – сместили границы между детством и взрослой жизнью.
Долгий 68-й изменил восприятие людьми собственного возраста. Само публичное предъявление даты рождения могло превратиться в политический акт. Когда в ходе судебного разбирательства о подстрекательстве к беспорядкам в Чикаго Эбби Хоффмана, родившегося в 1936 году, спросили, сколько ему лет, он ответил в том духе, который был характерен для американской контркультуры 1968-го. Парень утверждал, что родился в 1960 году: «Духовно я дитя 1960-х». Когда немцу Торвальду Проллу, родившемуся в 1941-м, задали тот же вопрос на процессе о поджоге универмага в 1968 году, он дал ответ, который свидетельствовал о глубочайшей связи европейских «людей 68-го» со старой политической традицией: по его словам, он появился на свет в 1789-м – в год Великой французской революции[108].
Женщины особенно четко осознавали, что биологический возраст уже не играет той роли, какую он играл во времена их родителей. Шейла Роуботам писала о себе в 1968 году:
«Мне было около двадцати пяти, вот-вот предстояло пересечь черту, после которой, как представлялось еще пару лет назад, окончательно становишься взрослой. Но я совсем не чувствовала себя взрослой. Мы прошли все указатели, и ничего не произошло»[109].
