Было ли говорено что-то еще? Алекс ли сказал, что звонили из райотдела, Пат ли ответил, что боялся... боялся, что не успеет, не застанет... Ничто сказанное не могло отсрочить, отложить, отдалить дальнейшее. Будь благословен монстр! Ты смерть, караулящая все и всех, напоминающая, что каждый день может стать последним. Без тебя не достало бы храбрости целовать в вырез рубашки показавшееся до боли уязвимым тело – с алым треугольником загара на груди, с алой грудной ямкой, в которой бьется в губы жизнь, с белой кожей и шелковистой тонкой дорожкой светлых рыжеватых волосков. Без тебя не достало бы силы взять на себя первый шаг – ведь кто ты таков, шестнадцатилетний пацан? – целовать блаженно приоткрывающиеся губы, подставляться под ласку рук.
Каждый день такая же красноглазая безжалостная смерть подстерегает всех – и не успеть! Ничего не успеть. Как не успелось когда-то... Ласка двух воинов, когда-то прерванная – прочь, не о ней сейчас, не до нее! Только какой-то негромкий плеск не дает покоя... волны... их плеск будит что-то звериное... Пат рывком повернул Алекса спиной к себе, прикусил кожу на шее, за ухом, там, куда падали завитки светлых волос, а рука его скользнула по животу вниз и чуть сжала через тонкие брюки уже напрягшийся член.
Вспышками – Алекс стонет и запрокидывает голову, когда Пат расстегивает его рубашку, гладит грудь, слегка сдавливая сосок; они лежат рядом, на узкой продавленной кровати, слившись теснее, чем враги в последней смертельной рукопашной. И руки Алекса, ласкающие его спину; он, Пат, движется размеренно и плавно, и худощавое тело под ним подается навстречу... “Теперь ты”- словно сверстнику во время игры или спарринг-партнеру на тренировке...
Ощущения непривычны, и все что нужно – расслабиться, довериться, потерпеть, пока тебя заполняет чужая твердость. “Мой храбрый воин...” – и можно попробовать выдохнуть, когда чужая рука движется по твердости плоти. И вот уже отпускает боль, уступая место горячему, сверкающему, как раскаленный металл, поднимающемуся от паха, из самых глубин. Пат прикусывает кожу у плеча Алекса, и тот позволяет, не дергается, не злится – и не прекращает движения. Да, только так и надо – одновременно сражаясь и подавась, поддаваясь друг другу. Такова любовь двух мужчин, говорит чей-то голос.
И, наконец, где-то внутри, в какой-то точке ударяет ток, от которого Пат судорожно выгибается, словно его коротят все 220. И еще, и еще раз, и пытка превращается в наслаждение, и все вокруг становится стоном, и Пат теряется в ощущениях, по-детски всхлипывает, толкаясь в руку, скользящую по его члену. Они оба дышат рвано, как спортсмены-соперники в жаркой схватке. Алекс убыстряет движения, они оба словно на гору взбираются, теряется ритм, рвется – и вдруг оба обрушиваются с этой горы, вниз, вниз, как камни, как горный поток... И в глазах Пата пульсирует багряное марево, постепенно перетекающее в черноту.
Потом можно лежать, крепко обнявшись, в продавленной колыбели панцирной сетки. Пока не вернется ясность и не станет видно то, что должно теперь делать.
- ...Мне надо идти, – вставать больно. Пат смотрит на часы. Без семи десять.
- Пат... – Алекс растерян, глаза в лохмах темных ресниц глядят вопросительно. Но Пат ощущает в себе силу дюжины богатырей из старой андерсоновской сказки, ему кажется, что он смотрит на все с высоты – если не птичьего полета, то с высоты сильного.
- Я должен, – это звучит как клятва. И Алекс понимает.
- До завтра? – вопросительно поднимает он брови и тянется вверх, как ребенок. Пат наклоняется к нему, стараясь не морщиться от саднящей боли. Целует – неумело, как сейчас становится ему понятно.
- До завтра. Алекс... – взгляд Пата упал на маленький холодильник. – У тебя случайно нет мороженого?
...Окна домика были темны. Пату показалось, что ушел из дома он давным давно. Жизнь назад. Перед калиткой он позвонил Жене, та была дома и холодно ответила, что ждет возвращения матери, переговорит с ней и придумает, куда бы пристроить Лайоса.
- Не надо, – твердо ответил Пат и почувствовал, как Женя на том конце связи замерла от удивления. – Я сумею с ним объясниться. Я понимаю его язык.
- Я знаю, – ответила Женя, помолчав. – И он тоже знает.
====== 6. Операция “Захват” ======
Вот незадача – магазин оказался закрыт. Вроде и день рабочий, и время десять утра – ни рано, ни поздно, в самый раз, чтоб протянуть дрожащими руками бумажку Наталь-Палне, как уважительно именовали дородную продавщицу постоянные покупатели, получить так надежно, удобно ложащуюся в руки бутылку, прозрачную как слеза, и услышать дежурное “Ириску на закусь возьмеш?” Но закрыт магазин, достоверный замок болтается на дверях, Наталь-Палны нет. И соседа-скульптора замели, не зайдешь. У Нила Провыча всегда находится, чем душу успокоить – хоть сам-то он из интеллигентиков, малахольный, а с пониманием мужик, знает, что без питья человеку жить обидно, и душа у человека без питья горит.
