Женя настеж распахнула чуть приоткрытые створки и высунулась так, что едва не вывалилась. Лайос неуверенно поднял руку в знак приветствия.
- Я попрощаться пришел, – произнес он, когда Женя выскочила из калитки. – Спасибо тебе за все, царевна.
Женя моргнула – выглядел Лайос вполне обычным парнем, и дядина футболка с брюками сидели на нем так, будто были его собственными. Никто бы и не заподозрил в нем великого воина, с которым связывали судьбу и даже само существование городов и царств. Но то, что и как он говорил, потусторонняя усталость и обреченность в его взгляде – заставило Женю схватить его за рукав футболки и потянуть в дом.
- Ты уйдешь не раньше, чем расскажешь мне, что произошло.
Он, не сопротивляясь, равнодушно протянул ей руку – словно и руку, и всего себя считал непригодным ни к чему предметом, на который все равно наплевать.
- Ничего не произошло, царевна. Ничего.
- Кофе выпьешь?
- Выпью. А что это? – он улыбался вполне спокойно. Так, что даже можно было – если захотеть – поверить в его полную безмятежность.
- Попробуешь – поймешь. Держи, я сделала чуть сладким.
Осторожно принюхался к чашке, потом поднял на Женю светлые серые глаза. Сейчас даже показалось, что появилась в них кроме водяной серой прозрачности какая-то живая прозелень с коричневинкой. Никогда прежде она не видела таких потерянных, “опрокинутых” глаз. Даже тогда, когда пришла туда... в его время, в военный лагерь, зажатый между харибдой моря и сциллой высоких городских стен. После того, как он убил своего, как ему тогда казалось, главного врага и понял, что ни утешения, ни покоя ждать не приходится – даже и тогда в его глазах не было такой пустоты, ведь он надеялся еще на посмертную встречу с любимым. Но сейчас надеяться ему стало не на что.
И нужно было поговорить об этой потерянности. Непременно. Не дать ему ускользнуть в пустоту. Но то, что очень легко и просто получалось у нее в той реальности, было совсем непросто сейчас. Поэтому они сидели рядом на тахте, пили кофе и изредка перебрасывались короткими фразами. Слишком спокойно, преувеличенно спокойно.
- Покажи мне что-нибудь смешное, – вдруг попросил он. – Говорят, у вас сейчас принято над многим смеяться.
“Говорят”, со злостью повторила про себя Женя. Пат, наверное, сказал – тоже нашел тему!
- Хорошо. – Она отнесла его и свою чашки, притащила ноут и открыла его. Забила в поиск “Сфорца Макинтош” – над этим они с мамой порой любили “повпечатляться” и позлословить.
Лайос с вежливым изумлением смотрел на фотографии пестро и вычурно одетой крупной брюнетки с одинаковым на всех фото взглядом – исподлобья и искоса. Когда же Женя показала видео, где эта же брюнетка с застывшим выражением лица делала мелкие шажки на месте перед сидящей на полу кошкой, он озадаченно спросил:
- Она решила пойти в шутихи? Никогда, правда, не слышал, чтобы шутихами были женщины.
- А я не знала, что у вас тоже есть шуты, – удивилась Женя. Лайос усмехнулся.
- Некоторые держат. Одного такого я... – он замолчал, только скрипнул зубами. – Чтобы не шутил и копьем не тыкал. – Женя, вспомнив историю с убитой Лайосом женщиной-воительницей и тем, кто проткнул ей, мертвой, глаз, только положила руку на его ладонь. – Смотри лучше! Даже кошка не выдержала ее танцев, сбежала!
- Я бы тоже не выдержал, – отозвался Лайос. Потом, будто отпустив себя, приняв решение быть веселым, широко улыбнулся: – Наверное, ее муж не выдержал раньше. Жалко ее. И смешно.
Но небольшой проблеск оживления и интереса в нем быстро угас. Возвращалось то же замороженное состояние принятого трудного и окончательного решения. Он встал.
- Мне пора уходить.
Ночью Владимиру спалось плохо – все время чудился каменный скрежет где-то в углах или под окном. Заснув, он ощутил сдавившие горло нечеловечески твердые каменные пальцы. “Вот так погиб Серега”, – сказало что-то или кто-то в его сознании. Точно так же. Сдавили хуже тисков, безжалостнее железа – камень... только хрустнули позвонки и с утробным хряцаньем подалось горло... Владимир ощутил, как покрывается холодным потом, и, как в детстве, натянул на голову простыню.
“Им всем нужны... живые жизни...” – раздался в его ушах голос Фетисова.
Так, укрывшись с головой, почти без сна, лишь время от времени забываясь тяжелой дремотой, Малкович дождался утра.
Сидеть одному в Доме культуры или в пустом спортзале Владимиру совсем не улыбалось, поэтому, проклиная себя за слабость, он попросился к сестре под каким-то пустяковым и надуманным предлогом. Клеопатра, бросив на него проницательный взгляд, согласилась – ни о чем не спрашивая, ничего не уточняя. Так же, как однажды – несмотря на свою гнусную принципиальность, – не выдала родителям, когда Вовка в первый раз запорол сессию.
