Она достала зеркальце, спрятанное подальше в шкаф, охнула и подвела итог: в активе у меня походка, высокий рост, длинные конечности, высокие скулы, в пассиве морщины, поблекшие волосы, опавшая грудь. И принялась за дело, поминутно приходя в отчаяние. Но потом ей пришло в голову: «А что я теряю?» И она решила брать от жизни все, что та может дать.
Габриель сидел на своем любимом месте — на каменной скамье на острове Единорога. Съемцы для обирания гусениц, воткнутые перед ним в землю, словно копье, придавали его облику что-то воинственное. Этот уставший от жизни солдат воевал с гусеницами. И хотя ученики, движимые чувством сострадания, старались все сделать сами, он все равно находил чем заняться.
— Растения узнают того, кто о них заботится, — любил он повторять.
Однако физические усилия давались ему все с большим трудом.
Г-жа Ляо подошла к скамье и села рядом. Ей было все равно, в каком он физическом состоянии, она устала от одиночества.
— Это правда, что садовники не любят женщин?
— Садовники любят обычно одну-единственную женщину, — машинально ответил он.
— Откуда такое постоянство?
— Потому что разнообразия у них хоть отбавляй с растениями. — И только тут он отдал себе отчет, что они говорят по-французски, повернулся к незваной гостье и добавил: — А еще потому, что по вечерам у них болит спина.
— Так просто? Что хорошего можно сделать с больной спиной?
Голос ее был сродни голосу монашки, нежный, напевный, говорила она с легким английским акцентом. В глазах ее светился хорошо ему знакомый огонек. Оказывается, он всю жизнь вызывает интерес лишь у одной категории женщин — пересмешниц, лишь от их взгляда чувствует себя ковбоем.
«Староват я для ковбоя», — подумал Габриель. Однако выпрямился, усталость как рукой сняло, что-то в нем тронулось, зазвучало, поднялась волна забытых желаний. Где-то глубоко-глубоко в нем была запрятана радость, неразлучная с силой, заставляющей его жить. И вот она поднялась из глубин на поверхность.
— Вы часто вот так меняете возраст? — спросила переводчица.
Он в секунду сбросил с себя три десятка лет.
Был час, когда Габриель сел перекусить, завершив утренние труды. Вставая с солнцем, он обычно сверялся с планом работ, распределял, кому чем заняться, проводил тесты на влажность земли, вносил коррективы в текущие дела.
Сидя в тени акации, он наблюдал, как к нему приближается чудо, две недели пунктуальное, как часы: женщина. Поступь принцессы. Боги преобразили ее: выпрямили, освежили краски, замедлили жесты, придали уверенности, словом, заново поставили на пьедестал. Она не просто шла, а ступала по земле.
На следующий после знакомства день она отвернулась от вина, сыров и хлеба.
— Как вы можете все это поглощать? Ведь это закупоривает сосуды.
Он заметил ей, что все ее любимые писатели закусывали к полудню тем же.
— Писатели — да, но не садовники.
— Садовники — пуп земли, с ними не может ничего случиться.
Ему удалось убедить ее, и она отведала необычной пищи. Они беседовали.
С жадностью изгнанницы задавала она ему бесчисленные вопросы о литературной жизни во Франции и Европе. Затрудняясь квалифицированно ответить, он скорее изобретал ответы, дорожа ее вниманием.
— Да, Патриция Хайсмит благодаря любви Джеймса Айвори познала счастливый конец. Патрик Зюскинд? Вам и впрямь интересно знать, почему он так мало публикует? Я попрошу прислать мне фото молодой актрисы Кристин Скотт-Томас. Глядя на нее, вы поймете: такая Женщина поглощает все время мужчины, даже если он немец…
Когда он в своих фантазиях переступал меру, она недоверчиво смотрела на него своими круглыми глазами. С другой стороны, так ли уж важна была правда в их возрасте? Она начинала ему подыгрывать.
— Как! Вы не знали! Жан-Мари Гюстав Ле Клезио стрелялся зимой с Васкесом Монтальбаном.
— А что послужило причиной? Женщина?
— Хуже. Высокий блондин из Ниццы, до тех пор такой покладистый, надавал испанцу пощечин за то, что тот зло посмеялся над экологами.
— Ну и ну!
— Говорят, дни Гонкуровской академии сочтены. После жалобы кандидата-неудачника Европейский суд якобы готовит постановление, запрещающее жюри голосовать за того, кто печатается у тех же издателей, что и члены жюри.
— Да ведь это новое двадцать четвертое августа[41]!
— Как верно вы заметили!
— Вы меня обнадеживаете, а то уж у меня сложилось впечатление, что литературной жизни во Франции пришел конец.
— Все изменилось после кризиса. Никто не желает читать размытых, тягомотных книг. Писателям пришлось переделать себя в бойцов.
— Как в шестнадцатом веке?
— Совершенно верно.
Она долго сидела, глядя на небо, вся в мыслях о романтических персонажах, в которых превратились западные литераторы — в этаких бреттеров, рыцарей.
Габриель понимал, что ее не проведешь. Как и то, что потребность в мечтах порождена одиночеством. Он мог лишь воображать себе жизнь этой женщины с повадками принцессы, ушедшей с головой в романы, о существовании которых миллионы ее земляков и не подозревали.
Он положил руку ей на колено. От одиночества у него развилась потребность касаться людей.
