— Да на кого ты будешь похож! К тому же по твоему самодовольному виду врач тут же догадается, что ты не муж.
Она дала согласие лишь на то, чтобы он поехал с нею, высадил ее неподалеку от кабинета врача, припарковался и подождал ее в кафе. Страшно ревнуя ее к врачу и переживал, что был лишен зрелища, доступного тому, он удовольствовался географической близостью к происходящему по ту сторону авеню Поля Думера. Он разговорился с хозяином кафе: темноволосым детиной с перебитым носом, в прошлом регбистом, шедевром, уродившимся на юго-западе Франции, с отроческим голоском.
— Вот увидите, все обойдется. Женское тело полно тайн, что есть, то есть: все скрыто от глаз. То ли дело у нас: все просто, все на виду…
Они выпили сливовой водки из фамильных запасов Луи Рока в Перигоре.
Элизабет появилась в кафе, благоухая духами, задыхаясь от смеха.
— Ни за что не догадаешься, что у меня было…
— Было? Где?
— Ну как где? Внутри. Тебе нарисовать? Продолжая смеяться и повернувшись спиной к регбисту, она открыла сумочку и вынула белый камешек.
— Это тебе ничего не напоминает? Габриель нахмурил брови.
— Кажется… погоди… нуда! — Он почувствовал, как краска залила ему лицо.
— Поздравляю. Тебе удалось так глубоко его затолкать…
Она держала камешек дзен, как бриллиант, зажав его между большим и указательным пальцами на высоте глаз Габриеля.
— Нечего и говорить, что моей репутации пришел конец. Я слышала, как врач произнес, извлекая его: «Гляди-ка!» А потом долго смеялся. Ну, я пошла, меня ждут дома.
И без всякого уважения, без какой-либо сентиментальности бросила бесценный экспонат, с которым было связано столько воспоминаний, в пепельницу «Мартини».
Габриель тут же завладел им. И уже никогда, ни при каких обстоятельствах, даже в годы одиночества, не расставался с ним. В поездках, принимая душ, он клал его в рот, боясь, как бы горничная не смахнула его тряпкой.
Габриель вынул руку из кармана: вот он, камешек дзен, теплый оттого, что его хранят в вельветовых брюках, рядом с причинным местом: камешку там не скучно, они могут переговариваться, вспоминая старые добрые времена, былые подвиги и то, как он очутился в таком недоступном потаенном месте.
Перед ужином у Габриеля было время вспомнить и о хозяине кафе: бедняга так и не понял, отчего им было так весело. Надо бы написать ему. И мэтру Д. Конечно, о том, чтобы расстаться с дорогим талисманом, не могло быть и речи. А вот выслать архивариусу фото — мысль дельная. Сопроводив описанием? У Габриеле в будущем должна быть самая полная и доподлинная информация. Задумавшись, он озабоченно и бодро отправился ужинать.
— Должна заметить, шоколадница творит с тобой чудеса. Пожалуй, и я подыщу себе какое-нибудь воспоминание, которое греет кровь.
He нужно знать китайский, чтобы догадаться, о чем шепчутся официанты в одном из углов банкетного зала: «Бедные иностранцы, уже прошло два часа, а никто из приглашенных так и не явился. А как же наши чаевые, если они отменят заказ?» Время от времени показывался повар.
Сидя на разных концах огромного стола, Элизабет и Габриель были похожи на монаршую чету. У которой в подчинении пустые стулья.
Мысль заказать банкет пришла Элизабет. Однажды вечером они возвращались домой со спектакля, поставленного местным университетом, — «Обезьяний король». После стольких лет одиночества идти рядом, соприкасаясь, было блаженством, как и спать в одной постели. Всего лишь супружеские привычки — скажут другие, для кого находиться друг подле друга не является чем-то особенным, написанным на скрижалях Времени.
Вместе повсюду ходить стало их излюбленным занятием. «Неужто они еще не все осмотрели?», «Ничего не скажешь: люди интересуются Китаем», «Эти двое умрут на дороге», — говорили соседи. В который раз поднялись они к беседке Бесценных облаков. В который раз Элизабет произнесла свою дежурную шутку:
— Кошелек не посеял?
Там-то ей и пришла мысль:
— Габриель, настало время поблагодарить… всех тех, кто помогал нам, начиная с 1 января 1965 года. Ведь не думаешь же ты, что мы без их помощи смогли бы пережить все это и дойти до мирного договора? — И стала перечислять всех, кого хотела бы пригласить.
И вот теперь они сидели на разных концах стола, окруженные своими друзьями, незримыми для всех, кроме них, чьими братьями, сестрами, опорою, доверенными лицами, советниками, почтальонами, хранителями тайны, алиби, спасителями, слушателями, попугаями, заучившими одну фразу («Вы так любите друг друга, все устроится»), одалживателями квартир, машин, помощниками, поэтами, хроникерами, укрепляющими дух («Подобная страсть — дар небес»), они были. Всеми теми, кто тридцать пять лет с завистью, но без злобы наблюдал за ними. Друзьями. Соавторами. И среди них:
