Они друг другу улыбались. Петельников открыто, поскольку разговор шел откровенный. Она с нестерпимой любезностью, сквозь которую, как сквозь неплотную занавеску, совиным взглядом зыркало желание узнать, что сталось с Рябининым.
— Какой же смысл хлопать пустым патроном?
— Та дрянь хотела Рябинина запугать.
— А вы ее поймаете?
— Вот я и хожу тут…
— Да, вы остроумнее Рябинина, — окончательно решила она, так и не отведя глаз, не моргнув и не покраснев. — Извините, я заболталась, а работа ждет. Сейчас принесу стульчик.
— Зачем?
— Для вашего товарища, который будет сидеть у этой двери…
Из дневника следователя (на отдельном листке). Человек устроен сложно и тонко. И выпущен в мир, где все устроено просто и грубо.
Добровольная исповедь. Петельников запугивал намеками. Если пугаться, то не надо ходить купаться…
Юристы убеждены, что преступник — трус. Чтобы пойти на преступление, нужно перешагнуть через мораль толпы, не бояться наказания. На это не каждый пойдет, — тут без смелости ничего не выйдет. Рассудите сами: неужели стоять у станка требуется смелости больше, чем залезть в квартиру? Неужели ходить на службу нужна смелость, а забраться в чужой карман не нужна? А залезть в магазин, где и сторож с ружьем, и сигнализация? А напасть на человека, который, может быть, сильнее его в два раза? Нет, преступник смел.
Так и вижу рябининскую улыбочку, который тут бы мне добавил: «Но подл».
Антимонин не любил уголовных дел, требующих оперативности, а говоря проще, спешки, разъездов и той суматохи, которая пыльным столбом крутится вокруг так называемых актуальных дел. Его привлекали дела солидные, долгие, многотомные, с отсрочками, со множеством экспертиз, — дела, которые звались «хозяйственными». У него и теперь было подобное дело — вот подшил пятый том. И вдруг вчерашний звонок начальника следственного отдела. Включиться в проверку заявления о взятке. Кто-то говорил, что Рябинин с закидонами. Кто-то говорил, что толковый. Кто-то говорил, что зануда. А кто-то, вроде бы Беспалов, говорил, что из Рябинина вышел бы хороший старший следователь. Впрочем, ему начхать: доложит заместителю прокурора города и спихнет кому-то из коллег.
В дверь постучали.
— Не принимаю! — крикнул Антимонин.
Свои не стучат, никого не вызывал, а для посторонних нет времени. Но все-таки вошли, тихо и пугливо, как входят кошки, неуверенные в реакции хозяина. Маленькая женщина в мягкой шерстяной кофточке. Таких женщин Антимонин определял за версту. Жалобщица, хлопочет за мужа.
— Вам кого? — спросил Антимонин тем отстраняющим тоном, который не оставляет никакой надежды на разговор.
— Старшего следователя Антимонина…
— Да, я.
— Хочу узнать о муже…
— В приемную, гражданка, в приемную.
Антимонин не любил людей, которые шли жаловаться, считая их сутягами и склочниками.
— Вчера вы были вежливее…
— Вчера?
— Да, у меня на квартире.
Антимонин блеснул очками в модной почти квадратной оправе — он слегка откидывал голову, отчего стекла иногда сверкали коротким лучом. Перед ним стояла невзрачная девушка в какой-то странной, дрожащей позе. Он ее видит впервые. Шантажистка? Это любопытно.
— Так вы утверждаете, что вчера я был у вас? — улыбнулся Антимонин, показывая золотые зубы.
— Я жена Рябинина.
— О, извините, не узнал.
Боже, да он ее дома и не видел. Что в нем блестит? Он же не в мундире. Нужно было дождаться Вадима. Боже, с чего начинать, что говорить, чтобы не сделать Сергею хуже? Этот блесткий человек вчера писал протокол и считал деньги…
— Да вы садитесь. Чем могу служить?
— Я хочу сделать официальное заявление.
— Пожалуйста, слушаю вас.
Старший следователь пошевелил пальцами бумаги, как бы показывая, что они под руками и дело за ее официальным заявлением.
— Деньги в книгу спрятала я.
— Зачем? — спросил Антимонин заигравшим голосом и как-то расправил плечи, словно за спиной у него были крылья, которые сейчас ему понадобятся.
— Копила на телевизор.
— У вас до сих пор нет телевизора?
— Сергей был против.
— Почему?
— Считает телевизор лишь информатором.
— И хорошо.
— Он считает, что телевидение не трогает сердца, а потому и не развивает личность.
— Оригинально. Но ведь информация — это развитие.
— Сергей говорит, что обилие информации вредит творчеству.
— Оригинально, — заключил Антимонин, разглядывая ее, словно всю эту теорию придумала она.
