Гостинщиков втолкнул его в комнату своей холостяцкой квартирки и толкал до самого стола, где на чистейшей белой скатерти сиял ровно один прибор. Второй появился рядом мгновенно - расписанные золотом тарелки, серебряные нож и вилка, хрустальный фужер, салфетка... Рябинин знал, что утром Рэм Федорович съедает из холодильника кусок сыра и стоя выпивает стакан чая, в обед берет на подносик столовские щи с котлетами, в поле ест все и везде и только дома по вечерам ужинает на фарфоре и хрустале, под классическую музыку, иногда при свечах.
- Сезар Франк, - сказал геолог, протянул руку за полку и включил стереофонический проигрыватель.
Рябинин почти не знал Франка. Под тихую музыку он рассеянно отпил портвейн из старинной кубической рюмки, ковырнул вилкой загадочное блюдо яичница с давлеными абрикосами, посыпанная какой-то запашистой травкой, - и спросил:
- А чаю можно?
- Так, следствие в тупике...
Чай, как всегда, влился прямо в кровь.
- Приятно, что ты приходишь со своими бедами ко мне.
- Чего ж тут приятного? - вяло спросил Рябинин.
Рэм Федорович, одетый к ужину, провел ладонью по темному, с далекой игрой зари, галстуку и поправил воротник до блеска белой рубашки.
- Видишь ли, к человеку, к которому не хочется идти в горе, не стоит ходить и в радости.
Рябинин неожиданно и легко улыбнулся. Оказывается, не только чай умеет вливаться прямо в кровь; оказывается, человеческая мысль тоже умеет, а уж кровь доносит ее до нашей души. Не за этим ли он сюда и пришел?
Он коротко рассказал про бриллиант и смерть продавщицы.
- Да неужели ты к этому не привык? - удивился Гостинщиков.
- Разве можно привыкнуть к смерти?
- Привыкнуть можно ко всему.
- Нет, можно только притерпеться.
Рэм Федорович взял рюмку в тонкие сухие пальцы, сделал глоток и блаженно улыбнулся: хорошая музыка, красивая сервировка, марочный портвейн, рядом друг... Он сделал второй глоток и спросил еще тем, полевым голосом, когда один из них был коллектором, а второй - начинающим геологом:
- Как я тебя звал-то?
- Романтиком.
- Как ты меня звал-то?
- Циником.
Гостинщиков довольно кивнул, заостряя бородку частым поглаживанием ладони:
- Э, умерла свидетельница... Ну и что? И ты умрешь. Смерть естественна.
- Неужели естественна?
Рэм Федорович нацелил свою бородку-колышек прямо ему на грудь и смотрел прищуренно с высоты поднятой головы.
- Сережа, с этой мыслью человек смиряется еще в молодости.
Рябинин встал и прошелся вдоль книжного стеллажа. Книги, книги... По геологии, геофизике, геохимии, геотектонике... По математике, кибернетике, бионике... Эти книги его не очень интересовали, ибо они были о том мире, который поддавался исчислению. Землю и звезды, лучи и молекулы человечество подсчитает, взвесит вычислит. Душу бы не забыли...
- А старость естественна? - спросил Рябинин.
- Знаешь, Сережа, э, что такое пыль? Это бывшие крепчайшие горные породы. А ты спрашиваешь о человеческом теле.
- А подлость, глупость и разная дрянь - естественны?
- Э, Сережа, на своих кодексах ты поднаторел в софистике.
Рэм Федорович наслаждался: кроме сервировки, музыки и друга вырисовывался спор, которые он любил больше научной работы, а возможно, научную работу любил именно за споры.
- В чем же я софист?
- Перескочил с материи на социальность.
- Я хотел показать, что уж коли естественна главная подлость мира смерть, то остальные подлости тем более естественны.
- Восставать против законов природы, Сережа, позволено лишь богам.
- В смирении перед смертью есть что-то рабское.
И промелькнуло, исчезая...
...Человек, который находит смерть естественной, недостоин жизни...
Пронеслась. Иногда Рябинину хотелось поймать убегающую мысль - куда они бегут, уж не в космос ли? А иногда был рад этому стремительному исчезновению, ибо поймай он ее, не знал бы, что с ней делать.
- Осознавать реальность не рабство, а мудрость. Налить еще чаю?
Рябинин кивнул.
- Значит я не мудр.
- А ты мудрым никогда и не будешь.
- Почему же?
- Ты романтик, а они до смерти остаются наивными.
Рябинин подошел к другой стене, к другому стеллажу, где не было ни одной книги. Породы, минералы, друзы, глыбы, кристаллы... Крепчайший каменный мир, тот самый, который превращается в прах. Неужели вот этот длиннющий и яркий, как ракета, кристалл горного хрусталя станет пылью? Неужели этот кусок сахарного мрамора рассыплется? Неужели эти золотые кубики вкрапленного пирита станут пылинками? Неужели васильковый лазурит, лимонный топаз и медовый янтарь превратятся в ничто? И неужели тот бриллиант, из-за которого умер человек, тоже станет прахом? Тогда зачем же...
- Рэм Федорович, тебе пятьдесят лет...
- Прекрасный возраст! Еще ничего не болит, но уже все соображаешь.
- Вероятно, такие вопросы задают столетним...
- Прекрасный возраст! - опять перебил геолог. - И девушки на тебя еще посматривают, и пожилые дамы уже поглядывают.
- И все-таки: тогда в чем же смысл нашей жизни?
