У меня в жизни был один необъяснимый случай. Однажды туристским лагерем стояли мы в горах. Ночью снится, что в мою палатку входит покойная мать, трясёт меня и кричит, как в детстве: «Витька, вставай!» Я открыл глаза. В палатке никого нет, но сон был такой реальный, что я оделся и вышел пройтись. Только отошёл от палатки метров на сто, как раздался жуткий грохот и камень, величиной с избу, прокатился с горы по моей палатке. Всё в щепки и клочья. Другие же палатки лишь обдуло ветерком. Никакими земными законами этот случай не объяснишь.
Всё-таки описанный вами случай можно объяснить именно земными законами. Скорее всего, перед падением камня было какое-то движение пород, и ваше ухо опытного туриста его уловило. Возникшая тревога в сонном мозгу причудливо соединилась с памятью о матери — вот и сон.
Петельников мельком оглядел девушку, стоявшую напротив. Привлекли большие глаза, а вернее, их недвижная пустота, обращённая к людям. О чём она думает? О каком-нибудь Славике, переставшем звонить; об институте, в который не поступила; об осеннем пальто, сданном в ателье; о матери, перенёсшей инфаркт?
Девушка пришла в себя, разбуженная его пристальным взглядом. Голова слегка откинулась. По губам прошло незримое движение, отчего они утратили усталую жёсткость. Это же движение коснулось и щёк, с которыми вообще ничего не произошло, но они стали другими, вроде бы дрожащими от какой-то тайной страсти. Глаза — откуда он взял недвижную пустоту? — смотрели на инспектора прямо, обдавая своей жаркой темнотой. И Петельников понял, что нет у неё Славика, не поступает она в институт и, может быть, не шьёт себе пальто в ателье… И ей под тридцать.
Инспектор перевёл взгляд на дверь, шевельнув плечами. Она поняла — тоже здесь пересаживалась — и поспешила к выходу, чтобы его опередить. Она проверит: верно ли, что ему понравилась; тогда он должен пойти за ней в другой вагон. Маленькие хитрости одиноких женщин…
Петельников пошёл. В другом вагоне они встали почти рядом. Она смотрела на инспектора, лишь иногда рассеиваясь взглядом по ненужным ей лицам. Теперь с её щёк и губ опала загадочная строгость, и они как-то зажили, даже задвигались, готовясь к улыбке. Нужен был повод.
Но Петельников опять посмотрел на дверь и переступил с ноги на ногу, ему выходить. И она опять поняла, собравшись, как птица перед прыжком с ветки. В тот десяток секунд, в которые поезд подходил к остановке, её лицо успело пережить сомнение, нерешимость, сожаление — всё мигом, вскользь. Не её остановка. Но инспектор нацелился плечом на дверь, посмотрел ей в самые глаза, сверху вниз, и мысленно предупредил: «Выхожу!» Она решилась… Он пропустил её вперёд, как и в тот раз. И шёл сзади подземным переходом, стоял ступенькой ниже на эскалаторе, почти наступая ей на пятки в вестибюле…
На проспекте она оглянулась — ему пора было подходить и знакомиться. Но инспектор тщательно застёгивал плащ. Тогда она достала из сумочки берет и начала его надевать — неспешно, смотрясь в зеркальце, посреди людского потока. Но у Петельникова был ещё пояс.
Кончив с беретом, она недоуменно осмотрелась, увидев, может быть, последнюю зацепку — ларёк с жареными пирожками. Очередь небольшая. Она встала и ясно глянула на Петельникова, улыбнувшись как старому знакомому. Инспектор притормозил свой начатый ход ровно на столько, чтобы тоже ответить приятной улыбкой. И прошёл мимо — по самому краю панели, где посвободнее, в свободном плаще, сунув руки в свободные карманы. Он спешил в прокуратуру.
Путь до неё теперь был чем-то омрачён. Неужели из-за этой девчонки? Они даже не заговорили. Разве? Ему казалось, что болтали всю дорогу. Слова нужны для разговора мужчины с мужчиной и женщины с женщиной, а для разговора мужчины с женщиной они необязательны. Тогда о чём же они болтали? О чём-то таком, что сбило его с ясного августовского настроения. Нет, говорили они о вечном — о любви. Сбило другое… Неужели он считает, что предал эту случайную девицу? Ну если так, то гаси свет…
Рябинин сидел за столом и молча ел крупное яблоко.
— Лида велела, — извинился он.
