— Инджи! Инджи! — Она успокоилась только когда к ней подбежали собаки и начали лаять на него с такой злобой, что и она, и Джонти испугались, что доги — а особенно ревнивая Стелла — бросятся на него. Когда она подняла голову, ее лицо, расчерченное дорожками слез, выражало крайнее огорчение.
— О чем это ты? Что случилось? — вопросил Джонти. Он вытер руки о штаны. — Давай-ка расслабься. И тащи сюда старика. Смотри, как он там встал.
Обеспокоенный доносившимся до него запахом тревоги, Марио Сальвиати стоял, вытянув перед собой руку и морща нос от едкого запаха коровьей мочи и пота и слез Инджи.
Инджи подвела его поближе, утирая слезы. Они сели и Инджи принялась объяснять. Она пристально смотрела на Джонти, поскольку всегда ожидала — гораздо сильнее, чем многие другие, она не сомневалась в этом, — предательства Когда она, наконец, иссякла, он остался сидеть.
— Позволь мне объяснить тебе кое-что, — начал Джонти. — Во-первых, из-за золота среди жителей Йерсоненда всегда возникают подобные проблемы. Оно всегда рождало в них подозрения. И злобу.
— Прости, что я…
— Именно поэтому я всегда старался держаться от него подальше. — Джонти пару раз глубоко вздохнул и почесал предплечья. — Возможно, меня пугало и то, что золото может сотворить со мной. Когда ты приехала в Йерсоненд, Инджи, я начал задумываться. Почему я торчу в этой лачуге на окраине города? Ты сама спрашивала меня об этом.
— Я… — Инджи чувствовала себя ужасно виноватой: она не собиралась сегодня исповедовать Джонти.
— Погоди, дай мне закончить. Недавно я понял, что тоже нахожусь в плену у золота. Я сижу здесь, как генерал, как Молой, как матушка, Писториус, Смотри Глубже и все остальные… я тоже сижу тут и жду и жду…
— Но ведь никто ничего не делает.
Джонти вздохнул:
— Все боятся того момента, когда начнутся поиски. Мы боимся того, что они могут обнаружить в нас.
Инджи помолчала с минуту. Потом она спросила:
— Но почему ты мне этого не рассказал?
— Я просто не знал точно, что говорю, когда сказал, что собираюсь погладить скорпиона по спинке. Только когда мы были у Веснушчатого Писториуса, я понял, что дело тут не просто во вскрытии пещеры с телом моего отца. Это всегда было у меня на подкорке… золото… и даже теперь… даже теперь…
— Почему бы тебе просто не оставить все как есть, забыть об этом?
— Но именно это и заставляло нас все это время держаться друг друга, — тихо сказал Джонти. — Это мечта и возможность, которая придает смысл существованию Йерсоненда.
— Золото?
— Нет. — Джонти помотал головой. — Уже много лет как дело не в золоте, в этой блестящей шелухе. Уже много лет дело во много большем. — Он пристально взглянул в глаза Инджи. — Вот взять, например, Марио Сальвиати: стоит только отыскаться золоту, и генерал его сразу отпустит. — Он посмотрел себе под ноги. — Мы сможем оставить прошлое в прошлом, где ему и место — со вчерашним днем, со всем, чего уже нет. Я мог бы продать Дворец Пера. И может быть, даже погрузить вещи в фургон и уехать куда-нибудь… еще… — Он не закончил фразу, но привычным жестом изобразил что-то в воздухе, словно пытаясь ухватить ускользающие слова или отогнать дурацкую мысль. — Но странным образом мы все боимся обнаружить это золото, потому что тогда у нас останется только будущее. И еще мы знаем, что, стоит его найти, и разразится настоящая война за право обладать этим золотом.
Инджи обхватила его рукой за плечи.
— Прости меня, — прошептала она. — Но меня просто с ума сводила мысль, что именно ты из всех… — Ее голос сорвался, и она помотала головой.
— Золотая лихорадка, — вздохнул Джонти. — Именно этого я и боялся.
Эти двое были бесконечно далеки от отслеживания событий в веках, свысока взирая на смятение, поселившееся отныне в сердцах и душах йерсонендцев. Капитан Гёрд и Рогатка Ксэм двигались по дороге, известной под названием Дорога Изгнания. На душе у них было неспокойно, поскольку они нигде не встречали жирафа.
В седельной сумке позвякивали баночки с краской, и у молодого капитана чесались руки поскорее взяться за кисть. Он уже чувствовал, почти физически, как под его пальцами начнут прорисовываться фигуры. Да, особенно жирафа, потому что сейчас было самое время для этих грациозных животных, этих натурщиков степи, самое время делать наброски и в то же время убеждаться в жестокости процесса создания подобия: созидая, ты в то же время разрушаешь.
