Вот чего никто не увидел — так это того, как вернувшийся поток смыл несчастного Немого Итальяшку и выбросил его, как захлебнувшуюся полевую мышь, на равнины неподалеку; несчастного Немого Итальяшку, который думал о своем; мечтательно плавая в блаженном неведении. Ошеломленный Марио Сальвиати потряс головой и только потом понял, что произошло.
Он огляделся в поисках Большого Карела. Но к этому времени Большой Карел уже испарился: когда упрямая вода хлынула назад, смывая все на своем пути, Большой Карел прыгнул в карету, хлестнул лошадей и помчался прочь, как с места преступления. Последнее, что увидели люди, была черная карета, с грохотом летевшая по равнине в сторону Горы Немыслимой и Йерсоненда. Потом они заметили чуть не утонувшего Марио Сальвиати, вскочившего в седло и помчавшегося вдогонку. А по пятам, словно в спину ему дул ветер, скакал Лоренцо Пощечина Дьявола, который, прибыв на это событие на форде, как шофер адвоката Писториуса, тоже отнял у кого-то лошадь.
Никто на Промывке не знал, что события последующих Лет были приведены в действие именно этой тройной погоней по равнинам. Разве только сангома, упавшая в обморок, что-то почувствовала. Минутку: а как же ангел? Ангел знал, потому что ангел последовал за обоими всадниками, широко, лениво, даже скучающе взмахивая крыльями. Он сочувственно приглядывал за ними, делая широкие круги над равниной, и он, разумеется, видел черную карету Большого Карела Берга, раскачивающуюся далеко впереди. Все они направлялись на собственную территорию ангела: на Гору Немыслимую.
Гости задержались на Первом Шлюзе. Они глупо таращились на последствия неистовства воды, на ничего не разбирающую силу природы, на вывернутые с корнями деревья и кусты. В конце концов они, конечно, отправились по домам, и уж в этот вечер не было конца разговорам об ужасном провале канала стремительной воды Большого Карела Берга.
— Слишком уж он высоко вознесся, — проповедовал в этот вечер пастор во время службы, которую заранее назначил, чтобы поблагодарить за воду. Теперь все сидели в некотором оцепенении, при этом наслаждаясь ханжеским порицанием проекта Большого Карела Берга. Они забыли, что и сами все в большей или меньшей степени были акционерами проекта и что потеря Большого Карела — это и их потеря.
— Мы благодарим Тебя, Господи, за то, что остаемся смиренными, за то, что Ты напомнил нам о Твоем могуществе и власти, о величии Твоего создания и о слабости человека, — молился пастор, а Марио Сальвиати в это время бродил по улицам Йерсоненда, зажав в руке камень.
То, что он увидел, погнавшись за Большим Карелом, навсегда останется с ним. Впервые в жизни в нем было нечто такое большое, что ему казалось — это сейчас вырвется из него, невзирая на немой язык. В его груди было что-то вроде плотины, а его увечье казалось ему непоколебимой стеной без водоспуска: молчание Марио Сальвиати.
Иногда казалось, что дерево просто горело под резцом Джонти; а в другие дни бревно уныло лежало, скучное и безжизненное, и он чувствовал, что уничтожает его с каждым ударом молотка. Каждый день, перед тем, как приступить к работе над бревном, Джонти набрасывал одеяло на Спотыкающегося Водяного; а ближе к вечеру, когда возвращался из коровника с ведром коровьей мочи, сдергивал одеяло и шептал блестящему облику водяного:
— Вот она, Спотыкун, старина. Посмотри, она обретает форму…
Потом садился во дворе и гадал: как же объяснить ей, что она не первая, кого я желал до жжения в руках? Но я ворчал до тех пор, пока они не уезжали, я убеждал их уехать, я отходил в сторону, словно у меня не было другого выбора — и снова оставался лишь я и разрозненные куски дерева, плавник из устья Великой Реки, белые, выбеленные солнцем китовые ребра с Дикого Берега, старые деревья с утесов Горы Немыслимой.
— Инджи, — повторил Джонти, когда к нему начали подкрадываться тени, и скрутил себе косяк, потому что еще что-то подкрадывалось к нему: чувство, что еще одна скульптура окончит свои дни со всеми остальными, догнивая на куче позади дома — там, в овраге, который начался когда-то, как шрам, нанесенный давным-давно упавшим камнем, а потом все расширявшемся и углублявшемся ветрами и дождями; именно туда он выбрасывал все свои недоделанные скульптуры, своих увечных ягнят.
Кладбище, вот как он называл это место. Когда кусок дерева умирал у него под руками, от него следовало избавиться, выкинуть его в место, где ветер и погода сделают свое дело; где термиты и другие маленькие суетливые создания сделают то, что полагается делать со старым деревом: переработают его, сожрут и переварят его, и в конце концов превратят его в нечто совершенно другое — в органические удобрения, и в плесень, и в компост, и — в засушливые годы — в пыль.
