Бабуля Сиела появилась из жары дня, ее черные туфли побелели от пыли. Для своего возраста она шла довольно проворно, и щиколотки ее тоже побелели от пыли. Джонти держался на воде, выглядывая из-за стены плотины. Он увидел, что дед Писториус посмотрел вверх, и трубка выпала у него изо рта. Он наклонился, чтобы ее поднять, и тут Бабуля Сиела Педи остановилась рядом с ним. Как все дети, Джонти забыл самое главное; он не мог припомнить слов, которыми они обменивались, не знал, был ли это сердитый спор или спокойное примирение; он помнил только, как замерз, и руки окоченели, потому что он так долго оставался в воде, а пальцы, вцепившиеся в стену плотины, посинели. Тут дед внезапно вспомнил:
— Что это так тихо в воде? О Боже, дитя!
И оба старика вытащили его из воды и усадили, дрожащего, с синими губами, на солнце, и вода текла с волос, заливая глаза, а мир вокруг вращался. Потом прозвучали последние слова, и произошло то, чего Джонти никогда не забудет: во времена, когда физический контакт между белыми и черными был сведен до отношений между няней и ребенком или между доверенной служанкой и хозяйкой дома, Бабуля Сиела Педи провела своей черной рукой по щеке деда Писториуса и его рыжей бороде. Потом повернулась и пошла прочь по пыльной тропинке в своей черной одежде; он все еще помнил ее шарк-шарк ногами по земле.
Адвокат Писториус отвернулся, в его бороду скатывались слезинки, он согнулся около мельницы, и тело его содрогалось, словно его рвало.
Когда Джонти подрос, он услышал историю, будто в то воскресное утро его деда вырвало грехами прошлого. Что он действительно запомнил, так это одно: встревожившись о старике, чье тело содрогалось в спазмах, он подошел ближе и увидел, что с последним рвотным спазмом фельдкорнет Писториус выплюнул маленький детский пальчик. Старик поспешно вырыл палкой ямку и зарыл пальчик в ней, словно скрывая преступление.
Его внук смотрел на это, сначала дрожа, но постепенно расслабляясь под солнцем, ласкавшим его плечи, как преданной рукой, и голуби снова заворковали, и крылья мельницы медленно завертелись, и ветерок принес привычные звуки послеобеденного Йерсоненда: играли дети, бдительно лаяли собаки, мычали коровы и пели камни, как всегда называли это старые люди. Это было безмолвие Кару — ничего не слышно, и все же звук
— Да, Джонти Джек часто проходит мимо, — сказал Инджи бармен, Смотри Глубже Питрелли, — по дороге в коровники в поместьях, там, за Дростди, чтобы набрать коровьей мочи. Каждый вечер во время дойки он зачерпывает ведро из канализации в коровнике. Это для покрытия его деревянных статуй. От нее дерево лоснится и становится твердым, как стекло. Воины кхоса делали то же самое с древками своих ассагаев. — Бармен наклонился к ней, упершись локтями в барную стойку. Он до сих пор говорил с акцентом, который перенял у своего отца-итальянца, переводчика. — А некоторые говорят, что он сам каждый день мочится на статуи. — Смотри Глубже перекинул через плечо белую салфетку. — Художники, понимаете ли. — Он многозначительно пожал плечами. — Мы, йерсонендцы, знаем про художников все.
Инджи кивнула. Ей не нравился и этот человек, и его навязчивая страсть к сплетням, но он был ценным источником информации. Хотя над дверью все еще висела табличка «Бар для мужчин», он, похоже, не возражал против ее появления здесь. Совсем наоборот, было совершенно ясно, что ему нравятся ее визиты и ее любознательность. Он уже успел рассказать ей про своего отца, итальянского официанта-пьяницу, которого заставили сопровождать военнопленных на поезде вглубь страны.
— Мой несчастный отец все понял неправильно, — рассказывал он со своим поющим акцентом. — Он-то думал, что поезд поедет на север Африки. Он так скучал по дому и думал, что поезд отвезет молодых людей назад в Италию.
Смотри Глубже вытирал мокрые круги на стойке бара и поглядывал на Инджи, Немого Итальяшку и собаку, лежавшую под стойкой. Он открывался рано утром, скорее от скуки, чем по какой-либо другой причине, и обычно ему приходилось ждать до десяти, пока под вывеской со стрелой появится первый завсегдатай — обычно это был древний Старый Шериф с Дороги Изгнания, тихий человек, который сидел и пил, день за днем, и никогда не вспоминал о том времени, когда вода отказалась течь, а он ослеп из-за вспышек гелиографа.
