— Я знаю, что для тебя это в любом случае не имеет значения, Инджи, — мягко произнес он. — Сердце твое не лежит к этой сделке. И никогда не будет.
Она опустила глаза и только потом повернулась к скульптуре. Спотыкающийся Водяной влажно поблескивал под солнышком, словно только что родился из земли.
Основание было толстым, как ствол дерева, Инджи едва сумела охватить его руками. Скульптура нарастала линиями, которые могли бы принадлежать дельфину, выпрыгивающему из воды. Или чем-то, обладавшим скоростью акулы. Плавность переходила в мускулы, переплетающиеся на туловище Спотыкающегося Водяного и соединенные с крылом, прижатым к его спине, и это придавало фигуре обтекаемость и грацию. Дерево с этой стороны скульптуры было бледно-желтым, изысканно завершенным и блестело на солнце.
Инджи шла вокруг, и скульптура меняла цвет. Дерево с другой стороны было темным. Направленный вверх рывок превращался здесь в сердитую нерешительность. Казалось, словно с этой стороны возникало падение назад, подумала Инджи; оборонительная согбенность спины, а крыло будто готовилось отразить удар — словно скульптура не доверяла энергии своей яркой стороны.
Похоже, ее вырезали из двух деревьев, думала Инджи, сплетенных вместе во время роста: дерева теней и дерева света.
Но потом она посмотрела вверх, на шею и голову: что-то среднее между человеческим лицом, головой первобытной рыбы и узкой головой антилопы. Здесь скульптура преодолела свою угрюмую половину, увидела Инджи: она рвется вверх, стремится к свободе, словно темная сторона исчезла и Спотыкающийся Водяной вырвался в высокое синее небо.
Голова ее шла кругом. Она подумала об историях и легендах об этой скульптуре, которые уже ходили по Кейптауну. И о рассказах здесь, в Йерсоненде, особенно в пабе, когда пьянчуги обдавали ее дыханием своих сплетен о зловещих поганках и разгневанной земле, выталкивающей все пороки наружу — и о романтичном настрое большого города по отношению к примитивному художнику мира камней, человеку, отвернувшемуся от городских художественных кругов, тому, кто долгие годы преданно трудился и наконец создал образ, символизирующий все то, к чему стремилась обновленная страна.
Эта скульптура куда больше, чем то, что я вижу сейчас здесь, перед собой, думала Инджи. Она и в самом деле выросла: не только чудесным образом из земли, но и в воображении людей из самых отдаленных уголков страны. Мысленным взором она видела скульптуру, купленную и установленную в небольшом огороженном пространстве, с висящими вокруг нее на стенах картинами в золоченых рамах. Она увидела мадам спикер, позирующую рядом с министром с бокалом вина в руке, журналистов от искусства, критиков и торговцев, почувствовала зловоние денег, искрящегося вина, и деликатесных закусок, и зависти.
— Вы абсолютно уверены, что этот джентльмен… не белый? — спрашивал ее директор музея.
Именно ответ Инджи окончательно убедил его приобрести скульптуру:
— Насколько мне известно, он смешанного происхождения.
— Нет, мое сердце не лежит к этой сделке, — ответила Инджи, стоя у основания скульптуры среди стружки, во дворе, заваленном частично обработанными бревнами, и сухими стволами, и плавником, собранным в старых руслах, рядом с блестящими резцами и молотками, разложенными на брезенте, с белыми лилиями, растущими в сырых углах, среди зелени, и позади всего этого — прохладное ущелье, которое тянется в обдуваемые ветром скалы.
— Нет, — повторила она, отвернулась и пошла прочь.
Старик и собака последовали за ней.
Джонти окликнул ее:
— И куда вы теперь?
— Вверх, на гору, — крикнула она в ответ. — Идем с нами? Старик никогда никуда не выходит. Пойдем, покажем ему гору.
Джонти снял фартук и догнал их.
— Надеюсь, я не сказал ничего такого, что тебя расстроило?
Она покачала головой.
— Нет, мне есть из-за чего расстраиваться и без тебя. Здесь, в Йерсоненде, я обнаружила много такого, о чем стоит подумать. В большом городе мы живем так, словно времени на размышления нет. Мы спорим об афроцентризме и евроцентризме, запутываемся в жестах и символах, которые, в общем, не… — Инджи бурно жестикулировала, пытаясь подыскать слова, — …ничем не
— Я слышу тебя, мисс Фридландер! — ликующе выкрикнул он в ветер, дувший сейчас в их сторону. Перед ними широко простирался горный вельд, и они всмотрелись в пейзаж, в синие холмы Кару и линию горизонта.
— Вот моя галерея! — закричал Джонти Джек, широко раскидывая руки по ветру.
