На сороковинах известного и внезапно скончавшегося писателя Глеба Кураеваа, прославившегося произведениями о жизни геологов и о природе Сибири, Михаил Горский узнает о неосуществленном замысле своего любимого атора — его романе «Тактика исчезновения», наброски которого хранит подруга Кураева Вика. Не получив доступ к архиву покойного, Горский решает реконструировать историю возникновения кураевского замысла, а затем отваживается написать этот роман за своего, как он убежден, единомышленника и брата по духу. То, с чего началась вся эта история и что получилось в результате развертывается в двухчастном повествовании: Михаил Горский из первой части романа во второй части «перевоплощается» в якобы здравствующего Глеба Кураева, который ищет освобождения от городской суеты в девственных северных краях и пишет роман «Стратегия исчезновения».
Дома над рабочим столом за стеклами книжной полки стояли две фотографии. На одной он был снят в фас крупным планом, видимо, сидящим в лодке, с полуавтоматическим дробовиком Браунинга на груди. Глаза прищурены от яркого света, светлые волосы взъерошены. Твердая воля проявляется и во взгляде, и в плотно сжатых губах. Первопроходец, постоянно живущий в дальнем краю и, разумеется, в атмосфере риска, не позволяющей расслабляться. На другой фотографии улыбающееся лицо, фигура, свободно изогнувшаяся с опорой вбок на одну руку в проеме двери таежной избушки — в состоянии той расслабленности, которая вроде бы начисто исключалась в нем при взгляде на первую фотографию. Даже браунинг висит не на шее, готовый к мгновенной вскидке, а на колышке, вбитом в стену, где-то сбоку. Человек с фотографий не был Михаилу Горскому ни родственником, ни другом, ни даже знакомым. Их связывало другое — почти мистическая общность восприятия и стремление к достижению одного и того же состояния души в условиях, которые были равно притягательными для обоих. Человека, запечатленного на фотографиях в столь непохожих настроениях, звали Глеб Кураев. Сначала областью проявления его талантов была геология и геофизика, затем художественная литература. Первая профессия привела его в те края, в которые он стремился попасть по склонности души, вторая профессия раскрыла его способность необыкновенно выразительно представить в слове увиденное и пережитое в дальних краях.
Глеба Кураева уже не было в живых. До его смерти в распоряжении Михаила имелись только три возможности, три пути проникнуть в мир и пристрастия Глеба. Первый и главный — книги, написанные Кураевым. Второй — собственный походный опыт и походное мироощущение самого Горского, во многом сходное с кураевскими. И третий — несколько писем Глеба Кураева, присланные им в ответ на письма Горского, — совсем небольшая по объему переписка.
После смерти Глеба появился еще один, прежде не доступный, источник знаний об этом человеке — люди, по разным случаям и причинам знавшие и любившие Кураева или дружившие с ним.
Сначала о времени и месте похорон Глеба Кураева Михаила уведомила телеграммой неизвестная ему Люда. Телеграмма не застала Горского дома. Когда он прочел ее, стало ясно, что он безнадежно опоздал. Потом он неверно вычислил девять дней со дня смерти и, приехав по адресу, по которому раньше только писал, выяснил, что снова опоздал. Около месяца спустя Михаил получил вторую телеграмму от той же Люды, в которой его приглашали на сороковины.
Михаил собирался на поминки со смешанным чувством. С одной стороны, он считал нужным отдать долг памяти человеку, с которым у него установилась прочная невидимая связь. Было даже приятно, что в окружении Кураева, в котором он никого ровным счетом не знал, о нем помнили. А с другой — было как-то неловко. Поразмыслив, Михаил решил в качестве рекомендации захватить письма Кураева и телеграмму Людмилы.
Неожиданностью для него стал звонок накануне сороковин. Жена, передавая Михаилу трубку, удивленно сказала: «Тебя какая-то женщина. Спрашивает по фамилии».
Он тоже удивился и потому довольно официальным тоном сказал:
— Слушаю.
— Здравствуйте, — раздалось в трубке. — Это вы — Горский?
— Да, я.
— Скажите, вы знали Глеба Кураева?
— Лично нет. Но нас кое-что связывало. Письма, например.
— Да, я знаю. Это вы подарили ему трубу?
— Я.
— Так вот, если хотите, приходите в субботу в его дом. Там соберутся те, кому он был дорог.
— Спасибо. Я хотел бы там быть. — Михаил чуть было не проговорился, что уже приглашен. Несомненно, это была не Люда, которая, судя по телеграммам, знала его имя и отчество.
— Адрес вы знаете? И как ехать?
— Да, я даже там был, только никого не застал, кроме соседа, поскольку ошибся и приехал после девятого дня. Все сообщения, в том числе и газетные, вовремя ко мне не попали.
— Да, — сказала женщина. — Это произошло так неожиданно. Прямо как обухом по голове. Ему всего-то был сорок один год.
— Простите, вы не могли бы мне сказать, кто вы? — спросил Михаил.
— Ну как кто? — явно смутилась женщина.
— Назовите свое имя хотя бы. А то мне без него неловко к вам обращаться.
— Оля. А как зовут вас?
— Михаил.
— Нет, скажите и отчество.
— Я всего на год старше Глеба.
— Все равно скажите. Глеб вас очень уважал.
— Если настаиваете — Михаил Николаевич.
— Хорошо.
Горский почувствовал, что его собеседница с явным облегчением перевела дух. Наверное, потому, что не стал допытываться, кем она приходится Кураеву. Скорей всего, так.
— В котором часу лучше приехать?
— Приезжайте к часу, Михаил Николаевич. Обещали быть его друзья-геологи. Они будут собираться на вокзале, оттуда поедут на кладбище. А остальные сперва собираются на квартире у Глеба.
— Я приеду к часу. Как мне вас узнать? Ведь я там ни с кем не знаком. Кстати, вы ведь не его сестра Ольга Александровна?
