А денёк выдался тяжкий. Побегал нынче, все онучи промочил. Сперва на станцию бегом полторы версты по мокрени этакой с запиской на карету. А там хозяин, Тимофей Николаев, с цепкой медной по жилетке, сразу в крик: не дам, грит, ещё за две поездки мне должны - не рассчитали! Дак обратно той же дорогой про дурака рассказать, что нет для барыни кареты. И глупой - онучи-то холщовые накрутил, все ноги застыли. А Наташа-барыня, слёзки по щёчкам, протягивает из сумочки пятак, возьми, говорит тихо, что даст, хоть дрожки. И я опять в тех же онучах, в тех же лаптях снова на станцию. Но из Тимофея свет Николаева бричку выбил! Не хотел давать. И пролёткой обойдётся, по лыгам, грит, у меня и князья ездят. Заставил его всё-таки бричку на рессорах снарядить! На оброк, медведь, работает, а оброк-то ему барин его вкатил немалый... Но и пятак - деньги. Да не все ж я ему отдал, сговорил на три копейки и до повечерья. И теперь занимала Гришеньку мысль: отдать ли барыне две копейки или не отдать? Хорошо, что пока она сбиралась, перемотал холсту на сукно, да вместо лаптей-то эти новомодные мериканские калоши, бариным подаренные, надел. Чёрные, липкие, что твой клейстер столярный, а всё ж не мокнут. Не любит их барин, да он много чего не любит. И его особо не жалуют чистые-то дворяне-бояре. Все у него подлецы да злодеи. А лезина эта чёрная хоть и лезина, а пальцы холодит. Мёрзнут в них ступни-то на русском снежку... Как она против ветру-то доехала? Хоть полстью её укрыл двойной, полуперинной.
И сидел Григорий на облучке рядом с извозчиком, боролся с подступающими позывами тошноты, то ли от холода, то ли от голода, поемши утром одной полбяной каши мису, то ли впрямь от укачки.
А барыня Наташа в это время без доклада вбежала к своей кузине прямо в залу.
- Cousine! - позвала она громко. - Я получила твою записку.
Но никто не откликнулся. Лишь за дверью, за которой располагались супружеские покои, раздался невнятный шорох или шёпоток. Кажется, даже портьера шевельнулась.
- Сестрица, ты спишь в эту пору?
Удивлённая, Натали попыталась пройти в опочивальню, но навстречу ей в дезабелье несколько торопливо вышла Идалия. Волосы её расчесались, она была чем-то смущена и растеряна. Какая-то фигура в белой рубашке мелькнула за её спиной в сумрачной полутьме.
- Я получила твоё письмо, дорогая. У тебя и вправду есть серый плюмаж для моего костюма Эстер?
- Да-да, - отвечала Идалия смущённо, стараясь оттеснить Наталию от двери.
Портьера приоткрылась сквозняком и снова мелькнула светлая рубашка.
- Ты не одна? - удивилась Натали и вдруг заметила брошенный на софе белый мундир кавалергардского Ея Величества Государыни императрицы полка. - Александр разве не в полку?
Портьера откинулась и показался в белой рубахе и белых панталонах полевой формы Жорж Дантес.
- Ах! - воскликнула Наталия и схватилась за щёки, разом запунцовевшие.
Идалия резко обернулась к Дантесу и прошептала по-португальски:
- Anuncia a sua paix~ao, - и, обратившись к кузине, громко и страстно произнесла: - Я оставляю вас, дорогая. Молю, хотя бы выслушайте его!
И, запрокинув голову, вышла в людскую половину.
- Нет! - воскликнула Пушкина.
Но Дантес не дал ей заговорить, Он схватил её в свои объятия и страстно зарычал:
- Natalie! Je ne peux pas souffrir plus, mentir et faire semblant!
- Умоляю вас, Жорж, не мучьте меня!
- Be my, Natalie, ou je meurs!
- Жорж! Как вы можете! Вы мой брат! - Наталия вырвалась из объятий Дантеса, тяжело дыша. - Никогда, слышите, никогда этого не будет. Никогда более не поступайте так, если имеете честь принадлежать нашему дому.
Дантес бросился на колени, обхватив её ноги. Но тут в комнату вошла девочка лет четырёх, привлечённая криком в детской.
- А где нянька Таня? - дивясь людям, спросила она.
Хватка Жоржа ослабла. Наталия освободилась от его рук.
- Лизонька! Пойдём поищем няню Таню, - бросилась она к девочке. - Ты моя спасительница, - целовала она её всю дорогу, - ты моя Эстерочка!
Нянька Таня в кухне грела кашку, качая на руке младшего братика Лизоньки.
- Ах, барыня! - вскликнула она. - А Лизок уже проснулась! Ты же не плакала, Лизок!
Старик-камердинер помог Наталье Николаевне надеть салоп, и она выскочила к бричке, на которой замерзал Григорий.
- Чего замер-то? - хлопнул он по тугому армяку извозчика так, что с того чуть не свалился овечий гречник. - Домой, барыня? - обернулся он к Наталии.
Она отрицательно покачала головой.
- На Моховую. Дом Быченской.
Она долго не могла прийти в себя, всё шепча: "Каков подлец! Я во всём виновата, своим позволением flirter... Но каков мерзавец!"
- Однако ж надо думать о бале. У Пашеньки наверное найдётся плюмаж. Лишь бы Пётр Андреич дома был - всё ему рассказать про его sc'el'erat, chenapan, canaille!
- Опять обдулась. Лизонька, ты же умеешь проситься, сестрёнка, ну, что ж ты...
Игорь стоял во дворе дома.
- Постой с ней, я хлеб занесу.
Дауница по-прежнему сосала горбушку и воняла мочой. Вернулась Марина.
- Давай её в баню. Подмоем, переоденем.
- Мне как-то неудобно.
