Осматривая пепелище, один из душегубов услышал какой-то шум из-под пожарища. Расчистили они то место и обнаружили, что под домом был погреб, в котором сидел чудом выживший мужчина. Посмеялись от души, но вытащили бедолагу. Тот еще не был старым, да только уж больно исхудавшим и слабым.
– За что так с тобой? – спросил один из монголов, что знал русское наречие. Но парень не отвечал. Тогда привели к нему мальчонку лет двенадцати и спросили у него, кто это и за что его в погребе держали без еды и воды.
– Это Борислав, – ответил перепуганный парнишка. – Батька его ото всех схоронил, дабы не срамил себя и его пред людьми и Богом.
– Чем же он посрамил себя?
Мальчик лишь пожал плечами. Борислав стоял перед теми, кто только что сжег его дом и убили его родных, пускай те и держали его в погребе. Зла он на них за то не держал. Он понимал их и простил отца.
– Борислав, – протяжно сказал ему тот, что мог немного говорить по-русски, – свои от тебя отреклись, как же нам поступить с тобой?
Но Борислав с трудом держался на ногах. Глаза его впали, бледные скулы были обтянуты кожей, руки бессильно весели плетями.
– К утру сам подохнешь, – шепнул ему на ухо монгол, плюнул под ноги, громко рассмеялся и оставил стоять около пепелища.
Решено было до утра остаться недалеко от того места, где были сожжены дома, а на утро отправиться дальше собирать дань с несговорчивого русского народа. Но утром перед тем, как выйти в путь, отряд не досчитался двух человек. Искали их не менее часа и нашли: были те у самого леса, повисшие на толстых ветвях, и у обоих были перерезаны глотки и вспорото брюхо до самого верха. Ох, долго ругались и кричали бусурмане, проверяли окрестности. Только мальчик в клетке так загадочно улыбался, глядя на страх в глазах нехристей. Улыбался да сестренку белобрысую по головке гладил.
– Правду, значит, тятя про дядьку Борислава мамке говорил, – шепнул сестре мальчонка.
Никого и ничего отряд монгольский не нашел. Да только, сколько бы они дозорных не выставляли, а один-два бусурмана все одно на утро оказывались выпотрошенными.
Григорий
Григорий Николаевич мало общался с домашними, большинство дел предпочитал выполнять сам. Был барин крепким, статным, высоким и очень сильным. Между собой поговаривали все, что жениться бы ему надобно: вот, Андрей Петрович всю жизнь прожил один, и поместье отдавать племяннику пришлось. А были бы свои детки…
Да только новый барин, как и старый, редко усадьбу покидал. В город ездил сам, с собой никого не брал, гостей практически не звал, сам в гости особо не ходил. Но, как и дядюшка его, страсть, как любил охоту.
– Барин, как так-то? Почему сами? А ежели волки? А медведь? Задерут же… – причитали дворовые. – Не боитесь?
– Пусть зверь меня боится, – отшучивался Григорий Николаевич.
Собаки Андрея Петровича быстро привыкли к новому хозяину и во всем его слушали. И, сказать надобно, без добычи молодой барин никогда не возвращался: то косулю привезет, то оленя. И всегда уже освежеванного, выпотрошенного – бери да готовь!
– Дядюшке вашему в последнее время не так часто на охоте везло, – сказал Прокоп, забирая у барина кобылу. – Раньше всегда с добычей возвращался, а под конец несколько раз мимо выстреливал. Видать, зрение уже подводило, да здоровье… Барин брал меня с собой на свои последние вылазки. И, знаете, что странно?
– Что же? – спросил Григорий.
– Лекарь один в городе барину нашему сказал, чтобы хворь отступала, нужно у только что убиенного зверя печенку съесть. Прям так, пока еще кровь в ней. Вы уж простите, барин, что такое говорю вам…
– И что? Съел Андрей Петрович?
– Съел, прости, Господи, – Прокоп перекрестился. – Один раз съел при мне. Да, видать, не помогло ему… После того, как на охоту выезжали, он такого больше не чинил. Да и охота уже была не та… Слаб Андрей Петрович день ото дня. Нам виду не подавал, на людях был весел, хотел казаться в добром здравии, но сам – все больше у себя да в библиотеке… Одно дело – лежит да читает. Есть мало стал, аппетита, видать, совсем не было. И глаза тускнели день ото дня…
По прошествии полугода после того, как дядюшка его преставился, отбыл молодой барин в Москву. Сам поехал, никого с собой не брал, вещей много тоже не взял. Сказал, дела у него там важные, как сделает все, так назад и вернется. Но в его отсутствие наведался в усадьбу некий человек, что представился другом Григория Николаевича.
– Отбыл барин, – сказал гостю Прокоп. – В Москву. Дело у него там.
– Надолго?
– Кто ж знает… Может, на месяц, может, на два. Как дорога будет… Как дела все свои там сделает. А вы что ж это – и не знаете об отъезде-то?
Не доверял Прокоп барину заезжему. И Григорий Николаевич никогда о нем не говорил. Сколько в усадьбе жил – никогда друзья не наведывались к нему. А тут, как только барин отбыл, так и на тебе!