Много лет назад юноша и девушка из провинции приехали ЗАВОЕВЫВАТЬ МОСКВУ в полной уверенности, что очень скоро столица окажется у их ног.Но в жизни НИЧТО не дается ДАРОМ.Здесь принято — ПЛАТИТЬ.За успех мужчины — духовной пустотой, жизнью на адреналиновом драйве, вечной опасностью, постоянным предчувствием беды…За удачу женщины — браком с ненавистным человеком, одиночеством, тоской по обычному человеческому счастью…Остается только верить, что однажды ВСЕ ИЗМЕНИТСЯ.Вот только — КАК изменится?..
Многие по сей день считают меня человеком холодным и, возможно, жестоким.
Все потому, что в тот день я хранила спокойствие.
Неподдельное.
Бывает по-другому.
Спокойным, к примеру, кажется человек, отрешенный от внешнего мира. Чем вызвано отрешение — другой вопрос. Мое отрешенное спокойствие, вне всякого сомнения, объяснили бы горем. Оно, дескать, полностью заслонило окружающий мир. И разумеется, это было бы понято. И принято.
Бывает спокойствие на грани — истерики, обморока, помешательства. Человек, хранящий такое спокойствие, как правило, мобилизует душевные силы, сжав зубы, сдерживает эмоции. И думает только об одном: выдержать, не сорваться, не обнаружить слабости, которую отчего-то считает постыдной. В таком состоянии меня тоже поняли бы и простили. Возможно, слегка пожурили бы за гордость. А вернее — гордыню.
Еще, насколько я понимаю, бывает спокойствие сродни смерти. Когда все уже безразлично, ничто не держит в этом мире, ничто не тревожит душу, не занимает рассудок. Человек спокоен — потому что отчасти мертв.
Но это тоже не про меня.
Мое спокойствие было настоящим. Искренним. Не вызывающим сомнений. Потому, возможно, что я не считала нужным его скрывать.
Даже платок — кружевной, с фамильным вензелем — не поднесла ритуальным жестом к глазам.
Зачем?
Ради кого и, уж тем более, ради чего, скажите на милость, стоило лгать, притворяться, изображая глубокую скорбь, которой не было?
Единственно — ради стариков, родителей Антона. Однако ж им — воистину — было не до меня. Горе свалилось вдруг и так прибило несчастных к земле, что оба, похоже, видели теперь только ее — землю. И хищную пасть свежевырытой могилы. И гроб — свинцовую коробку, обшитую дорогим палисандровым деревом, с бронзовыми ручками и замысловатыми виньетками.
Похороны — по классу «люкс». VIP-погребение. Прости, Господи, мою грешную душу!
Но, право слово, не я же придумала все эти мерзости. Друзья и близкие покойного.
Не я — восторгалась обилием именитых персон у гроба и местом на Ваганьково, которое, несмотря ни на что, удалось заполучить.
Не я — с дотошностью исполнительного бухгалтера подсчитывала, во что обойдется мероприятие.
Не я — наконец — со скрежетом зубовным отмечала возмутительное спокойствие вдовы. Новый — черный, с крепом — костюм от Chanel, спешно доставленный из Парижа, прямиком с rue Cambon[1]. Широкополую шляпу с вуалью.
К слову, шляпку за два дня соорудила мастерица из Питера, стремительно вошедшая в моду шляпница. Очень, кстати, своевременно явилась свету эта умелица. Наши долго держались, не принимая «шляпных» традиций — теперь, однако, сдают позиции. В моду входят конные состязания, того и гляди доскачем на легкой рыси до турниров по поло. Куда уж теперь без дюжины шляпок? Опять же — похороны! Траурная шляпа с вуалью — вполне comme il faut[2].
А еще на моих руках тугие ажурные перчатки, разумеется, черные. Но кольца надеты поверх. Знаю! Это так же не прижилось пока, как шляпы. Тем лучше. На безымянном пальце, под тонким обручальным кольцом от Tiffani, скромный дар усопшего — семь чистейших каратов от Cartier.
Парижская юбка слегка прикрывает колени. В результате, пожалуй, немного вызывающе.
Но — Боже правый! — зачем так подробно о том, что надето и обуто?
А вот зачем.
Я знаю точно: десятки глаз, не отвлекаясь на мелочи погребения, рассматривают теперь исключительно меня.
В упор.
Беззастенчиво.
Их обладатели уверены: я не обернусь — и потому спокойны. В обратном случае они смотрели бы исподволь, опасливо. Потому что знают: иногда я бываю не слишком приятной в общении. Могу, к примеру, задать неудобный вопрос.
Однако ж не теперь. Потому — буравят взглядами.
И вслед за ними — но в отличие от них — я совершенно сознательно отвлекаюсь от того, что происходит сейчас.
И мысленно отвечаю на вопросы тех, кто смотрит пристально.
На меня.
А вовсе не туда, куда следовало бы.
То, что принято называть «тишиной пустой квартиры», на самом деле никакая не полная и абсолютная тишина, да, если разобраться, не тишина вовсе.
Я разобралась. Было время и бескрайние практические возможности.
Разобралась и запомнила. Выходит — на всю оставшуюся жизнь.
Пресловутая «тишина» складывается из доброго десятка звуков, настолько простых и привычных, что скоро их попросту перестают слышать.
Взятые вместе, они составляют непреходящую песнь обыденности, имя которой — «тишина пустой квартиры»
Что за звуки, желаете знать? Извольте.
Тиканье часов, у каждого — понятное дело — своих.
В той квартире, тишину которой когда-то слушала до одури, до умопомрачения, это был оглушительный стрекот большого дешевого будильника, много раз падавшего — по собственной ли инициативе, потому ли, что кому-то приходила в голову мысль использовать стрекочущий агрегат в качестве метательного орудия.
Но как бы там ни было, корпус будильника был теперь изрядно помят, для верности схвачен тугой петлей синей изоляционной ленты.
