Даже мелкие кражи в Племени случались нечасто - не тот они народ, чтобы воровать, или грабить. Но убийство! Убийц и на памяти древнего Яра набиралось не больше дюжины. Это же самое страшное зло - на родича руку поднять! Редкая драка могла привести к чей-то смерти. Мужики свою силу знают - взаправду своих никто никогда не колотит. Так, кровь из носа пустить, да бока повалять. Бывало, любовь или ненависть, дойдя до предела, толкали выжившего из ума бедолагу к сведению счетов с соперником. Бывало иначе. Гамай как-то слышал историю про одного такого охотника, что жинку свою придушил, поймав на измене. То вроде бы у Волков приключилось полвека назад. А иногда человек мог погибнуть случайно, по глупой нелепости, без чьего бы то ни было умысла. Тогда провинившийся, если такой находился, не считался убийцей и не осуждался так строго. Вообще, изгнанием в Племени только за убийство-то и карали. За все остальные проступки с виновного брался откуп: зерном, мясом, шкурами, или работой. Могли в худшем случае палок отбить, но то очень редко. Позор же.
Вот и с Бертой так вышло - нелепо и глупо. Да, дурак! Да, балбес неуклюжий! Но убивать-то ее не хотел, лишь толкнул. По всему получалось, что старейшина, вынесший Гамаю неоправданно суровый приговор, несправедливо с ним поступил, но бредущий по лесу великан не ощущал обиды на Марка и во всем винил только себя.
Не простившись с родными - хорошо хоть мать не видела этого позора - раздевшись, оставив огниво и нож, Гамай под звонкое молчание немногих собравшихся покинул родное селение. До самого рассвета он медленно брел в неизвестность строго на запад. Теперь ему предстояло вечно прятаться от других людей. Своим он больше не родич. А значит враг. Чем дальше на запад, тем меньше шансов наткнуться на кого из охотников. И Гамай шел. Сначала он помнил куда и зачем он идет, но потом позабыл и просто переставлял ноги.
Вскоре поднявшееся солнце смогло ненадолго прогнать горемычные мысли, и измотанного до не могу силача тут же сморило. Совершенно нагой человек, ибо изгнанным запрещалось с собой уносить даже одежду, не говоря уже об оружии, или запасах чего бы то ни было, опустился на землю и, свернувшись калачиком, погрузился в спасительный сон, спрятавшись в мире грез от мучительных угрызений совести.
В крайне тяжелое для Племени время, могучему, но не самому смекалистому Гамаю выпала очень нелегкая доля. Эти 'крайне' и 'очень', усиляя друг друга, сводили на нет шансы Гамая дожить до весны, но тот пока не понимал этого. Его волновало другое. Отверженный спал и во сне видел лица родных. Расплывчатый образ ласково улыбавшейся матери тихо, певуче шептал: 'Держись, сынок...Не сдавайся...'. Морщины на лбу витавшего в грезах охотника постепенно разглаживались, пальцы же, наоборот, все сильнее сжимались в кулаки. Что-что, а сдаваться Гамая не собирался уж точно.
***
Кругом была только вода. Кабаз плыл, не зная куда, стараясь добраться до берега. Но разглядеть край реки мешали частые волны, которые, набегая одна за одной, постоянно били в лицо. Река...? В голове что-то крутится, связанное с этим словом... За рекой.. Из-за реки... Безродные! Кабаз очнулся и сразу закашлялся под напором льющейся на лицо воды.
Он лежал в той же укромной ложбинке, у своего же костра, только связанный по рукам и ногам. Голова несильно кружилась. В груди жгло. К горлу подступала тошнота. Но главное - он был жив. Перед ним в кругу света сидело с десяток мужчин, но Кабаз мог видеть только одну половину пространства, а, значит, Безродных было гораздо больше. То, что схватившие его люди явились из-за Великой Реки, было понятно сразу по ряду причин: во-первых, одежда, оружие и другие всякие мелочи, хотя и несильно, но все-таки отличались от сделанного в Племени; во-вторых, лица пришельцев окружала густая растительность, что делало их похожими на диких гривастых зверей; в-третьих же, Кабаз не узнавал никого из них, и это являлось главным доказательством заречных корней этой шайки, ибо Племя, будучи достаточно многолюдным, чтобы не знать всех мужчин по имени, все-таки было большим не настолько, чтобы не запомнить всех лиц.
Ближний к Кабазу Безродный, который и лил воду ему не лицо, заметив, что парень очнулся, широко улыбнулся, показав кривые желтые зубы, и обратился к своим:
- Глядите, мальчонка проснулся! - и, не меняя игривого тона спросил уже у Кабаза, - Что, мамочка снилась? Или сестричка? Или коза? Ты так стонал - точно кого-то трахал во сне. - Пришлый охотник заржал, на мгновение опередив остальных, также подхвативших веселье.
Кабаз попытался плюнуть в противную морду, но во рту пересохло. Пришлось отвечать на словах:
- Я тебе, урод, не мальчонка. А снилось мне, как тебя имели твои же товарищи.
