– Что же касается тайны исповеди, – сказал вкрадчивый голос, от которого у аббата волосы на затылке встали дыбом, – то только три профессиональные тайны с точки зрения канонического права являются безусловными. Это врачебная тайна, адвокатская тайна и тайна исповеди. Она не терпит никаких исключений, а нарушившему ее грозит отлучение от церкви. Перечитайте кодекс канонического права, отец мой.
«
«Душа человеческая – бездонный колодец, – думал аббат, – куда священник должен погружаться один, сам себя обрекая на встречу с бесчисленными грехами человечества, которое, вместо пути мудрости, давно уже избрало себе дорогу безумия, мрака и резни».
– Я мог бы рассказать тому полицейскому все, что знаю, но что не входит в тайну исповеди, – заметил он.
Мысли его вернулись к той ночи, когда полицейский позвонил в дверь аббатства и когда они вместе потом прочесывали лес.
– Но вы этого не сделали…
– Нет.
– Почему?
Отец Адриэль искал подходящий ответ, сознавая, что из исповедника превратился в исповедуемого.
– Потому что вы попросили у меня защиты.
– Нет, отец мой… Потому что вы
– Я ничего не боюсь.
Но из его голоса вдруг исчезла уверенность. Он уже был не пастырем, как ему и полагалось быть, а, скорее, овцой, которая отбилась от стада и чувствует близость хищника, совсем как овечка месье Сегена.
– Ну, конечно,
За решеткой фыркнули. Под священническим платьем аббат почувствовал, как все тело покрылось мурашками.
Его мысли пытались выскользнуть из этой деревянной клетки, но только метались, не находя выхода, как птица, случайно залетевшая в дом.
– Если бы не было той тайны, вы пребывали бы в ранге надоедливого свидетеля, отец мой, – прошелестел голос почти у его самого уха.
Аббат ощутил, как у него под бородой ходуном заходил кадык.
Замечание таило в себе угрозу, и он почувствовал, что весь взмок, хотя в аббатстве было прохладно.
– Я догадываюсь, что ваше желание предотвратить дальнейшие преступления вступает в противоречие с долгом священника, – продолжала она сладчайшим шепотом. – Но никакой связи между моими признаниями и этими преступлениями нет. Уверяю вас.
Но он уже понял, что не верит ни единому ее слову.
– Тогда зачем было давать этот список? И почему имена жертв стоят вначале?
– В этом списке есть и другие имена…
– И этих людей вы тоже собираетесь убить?
Он содрогнулся. И зачем он только это сказал? Но это было сильнее его.
– Я?
Вот черт, надо было помалкивать. Он прикусил нижнюю губу и задышал тяжело, как бык.
В нефе не было никого, кроме них. Он был бы рад, если бы кто-нибудь из братьев пришел менять свечи или вытирать пыль на хорах.
Он немедленно положил бы конец исповеди и быстро вышел бы из исповедальни.
Но никто не приходил, и в нефе не было никого, кроме них.
– О чем вы думаете, отец мой?
– Думаю, что я в вас ошибся.
– Вот как? И каким же образом?
– Вы не овца,
Тишина. Запах воска пополам с запахом страха. И дыхание двоих: один дышит с трудом, другая – спокойно. Скрипнула скамья, дама встала и подошла к разделявшей их решетке. Тонкий голосок еле слышно зашептал через поперечину, легкое дыхание коснулось его уха:
– А вы, отец мой, кто вы? Овца? Пастырь? Или волк?
– Дьявольщина! – сказала Циглер. – Сто семнадцать километров подземных галерей, которые он знает как свои пять пальцев. Он может быть где угодно…
– И, несомненно, мог выйти через любой из пятидесяти семи выходов, – заметил Ангард, который уже стал задыхаться на подъеме из пещеры: форму он явно не держал.
– А кто обычно сюда спускается? – спросила Ирен у проводника-спелеолога, который их сопровождал.
