Долина полностью

Как некогда проделал этот путь Сервас, только в обратном направлении, Марсьяль и Адель Хозье свернули с шоссе А64 на уровне Ланмезана на юг, в горы.

Когда они ближе к вечеру приехали в Эгвив, там уже были готовы. Сервас смотрел на возбужденных людей и думал о Марианне. Он прикидывал, сможет ли в нужный момент воспользоваться расследованием, чтобы продолжить поиски и убедить Ирен ему помогать. А ведь действовать надо было очень быстро.

– Приношу вам свои соболезнования, – сразу сказала Ирен родителям. – Я капитан Циглер из следственного отдела жандармерии По. Я буду вести расследование.

Сервас заметил, как грозно покосился отец на серебряное колечко ее пирсинга.

– Мы видели тело Тимотэ в больнице… Скажите, он очень страдал?

Это сказала мать, женщина лет шестидесяти, с сухими и безжизненными крашеными волосами, с покрасневшими глазами на опустошенном горем лице.

– Боюсь, что да, – ответила Ирен.

Сервас увидел, как сразу осунулось лицо Адель Хозье. Он взглянул на отца, маленького коренастого человечка, у которого центр тяжести был смещен вниз, как у чемпиона по классической борьбе. Плоское широкое лицо с настороженными глазами напоминало бульдожью морду… На нем была коричневая куртка, рубашка в клетку и дешевые брюки. Мартен сразу почувствовал в нем натуру заурядную и скучную, хотя и не без склонности к подозрительности и враждебности.

– У вас есть какие-нибудь предположения, кто мог это сделать? – поинтересовался Марсьяль Хозье.

– Пока рано что-то предполагать, – ответила Ирен, обернувшись к нему. – Мы обнаружили множество косвенных улик на… месте преступления, допросили нескольких людей, из тех, кто общался с вашим сыном. А также начали выяснять детали его прошлой жизни.

Она помедлила, колеблясь, говорить или нет.

– Мы узнали, что он… убил свою сестру. Это правда?

Мать разрыдалась. Отец бросил на Ирен мрачный взгляд.

– Это старая история. Ему тогда было шестнадцать. А с чего вы решили, что это имеет отношение к делу?

Циглер бросила быстрый взгляд на плачущую мать и снова повернулась к отцу.

– Вы знали, что ваш сын был дилером?

– Кем?

– Он торговал наркотиками…

И тут на лице отца впервые отразилось страдание.

– Мы с ним почти не общались. Он с нами не разговаривал, никогда не звонил, а на наши звонки не отвечал. Мы почти год не виделись. А перед этим он стал грубить, вел себя вызывающе и агрессивно. И со мной, и с матерью. Он нас ненавидел. Что касается вашего вопроса, то да, я знал, что он принимает наркотики. А насчет торговли – не знал… Конечно, это наша вина. Мы живем в обществе, где люди все меньше и меньше чувствуют ответственность и всегда сваливают вину на других… И Тимотэ был таким: он не отвечал ни за что, даже за собственные промахи.

– То есть у вас тоже нет никаких предположений, кто мог это сделать? – спросила Циглер, пропустив мимо ушей его речь.

Она, наоборот, считала, что многие представители старшего поколения слишком держатся за свои кресла, за свою ренту и привилегии в ущерб новым поколениям.

Мать отрицательно покачала головой, а отец стиснул зубы:

– Я ведь только что сказал, – произнес гинеколог голосом, режущим, как лезвие ножа, когда оно входит в масло.

– Благодарю. Мы свяжемся с вами, если возникнут еще вопросы.

– А его собака, – осведомился Марсьяль Хозье, – как с ней поступили?

Ирен Циглер вскинула голову.

– Собака? Какая собака?

– У Тимотэ был бойцовый пес… Черный ротвейлер… Думаю, пес был единственным, кого он действительно любил.

Циглер пристально на него взглянула.

– Мы не нашли никакой собаки.

21.30. Наступала ночь, и склонами гор завладела тьма. Она растеклась среди пихт и домов, а долину уже давно накрыла горная тень. Как и каждый вечер, уменьшенная модель человечества, населявшая долину, возобновила войну с сумраком, и внизу загорелись тысячи огоньков, похожих на рождественские гирлянды. То был ежедневный вызов, брошенный сказочным вершинам, темным лесам, звездному небу – всей природе, которая существовала здесь задолго до заселения долины.

Марсьялю Хозье не было до леса никакого дела. Он любил город. Его шум, его грязь, сигналы клаксонов. И его бесчисленные возможности. Он отпер дверь шале, которым они с женой владели здесь, в высокой части города, в самом изысканном квартале Эгвива, где над крышами красивых, стоящих вдали друг от друга домов возвышались деревья.

Он был очень сердит. Расследование поручили женщине.

Хуже того, женщине слишком молодой, да еще с пирсингом в носу и татуировкой на шее. Черт побери, куда катится мир? А тот второй тип, что держался рядом с ней и не сказал ни слова… Еще один, кого женщины лишили мужественности. Мерзость эпохи. Вот он сам – гинеколог. Но скоро мужчины вообще не смогут заниматься этой профессией. Женщин он ненавидел. Вот уже тридцать лет он раздвигал им бедра и с самого начала их ненавидел и презирал.

Он открыл дверь. За спиной раздавались всхлипы жены.

– Ты можешь помолчать хоть минуту? – бросил он.