— Какой он вожак? Просто когда нет волов, в плуг впрягают телок. Нашему району не везет. Первым секретарем райкома избрали фронтовика, только что демобилизованного. Он лежит в больнице в тяжелом состоянии. Второй секретарь — мать новорожденного сына. На работу не скоро выйдет. Третьего не подобрали. Вакансия. Вот Чоров и выбился в крупные начальники. За все хватается, все вопросы решает по собственному усмотрению. Ему ужас как хочется стать постоянным «первым человеком», головным журавлем районного масштаба. Ночью спит и видит, как его избирают на этот пост. Оттого он на ходу и рвет подметки, оттого Кулову дым в глаза пускает. Что хочешь делай, но подавай ему план. Как — это его не интересует. Цифры нужны. «Таблицу умножения знаешь?» — «Знаю». — «Делай план, иначе с тебя живого не слезу».
Поедет в область — первым выходит на трибуну; на пленумах, на активах то же самое! — Апчара перевела дух. Собеседник молчал, обдумывая услышанное. — Вас вот он боится. Вьюном вьется. Скажет слово — смотрит в вашу сторону. А так он, знаете, как с нами разговаривает? Только что усы у мужчин не пообрывал.
— Вот уж не подумал бы.
— Подождите, увидите, он еще развернется.
Нарчо хлестнул лошадей и линейка быстрей покатилась под горку. Далеко внизу, в глубине долины, показались крыши коровников, силосные башни.
— Как твоя молодежная ферма? — Кошроков неожиданно переменил тему разговора. — Не зачахла?
— Нисколько. Там Азиза трудится, моя подружка и одноклассница. Дело знает.
— Азиза, которая чуть не утонула в ливневом потоке?
— Она самая. Ферму мы восстановили. Правда, расписок, что взяли у тех, кто обязался сохранить колхозных коров, не сберегли. Пропали они. Но люди зато сберегли животных. Признаться, я схитрила. Всем говорила, что расписки целы и лежат в сейфе. Лучше, мол, подобру-поздорову возвращать коров. Если кто сдаст купленную — тоже хорошо: чуть-чуть встанем на ноги — заплатим.
— Вернули?
— А как же? В канун прихода оккупантов на ферме было сто двадцать голов. И сейчас столько же. Хотите, заедем? Ферма как раз по пути.
— С удовольствием.
— Ординарец, — Апчара легонько тронула Нарчо за плечо. — Вон, видишь, лесок? Грушевые деревья — точно снопы пламени. С полкилометра проедем — будет ферма.
Нарчо, окрыленный услышанным — «ординарец», живо откликнулся:
— Твою ферму я знаю.
— Я забыла, ты же наш, машуковский.
— Там на реке мельница. Мы с партизанами приносили туда кукурузное зерно. Хотели мельницу запустить, да одного жернова не нашли. Мы тогда утащили другой и сделали маленькую ручную крупорушку. Каждый день — суп из кукурузной крупы! Бывало и с бараниной.
— Да, да, там стоит мельница! Я обязательно восстановлю ее. Будет наш музей. — Апчара вспомнила, что на мельнице лечили Локотоша, когда подобрали его полуживого.
— Ты мог здесь кое-кого встретить.
— Кого?
— Локотоша. Не слыхал про такого?
— Конечно, слыхал! Оборону здесь держал, ущелье в крепость превратил — в знаменитое ЧУУ — Чопракское укрепущелье.
— Так капитан на мельнице лечился? — заинтересовался Кошроков, оглядываясь по сторонам и оценивая местность с точки зрения военного человека.
— Насколько я понимаю, знаменитое ЧУУ остается там? — комиссар палкой показал в сторону синих гор, окаймлявших снизу снежные вершины Кавказского хребта. — Жаль, ординарец, не повстречался ты с капитаном Локотошем. Боевой командир. Тоже на одной ноге бегал, как я, а воевал лучше, чем те, что на двух. Он бы тебя взял на фронт. Это уж точно.
Апчара, разумеется, не сказала ни слова о своей былой переписке с Локотошем, о том, как она горюет из-за того, что переписка прервалась. О Локотоше уже который месяц ни слуху, ни духу. Живой или нет — никто не знает. Но в гибель капитана она не верит. Хабиба на фасолинах гадала, вышло — тянется Локотош душой к родному очагу. Только где его очаг? Блокаду Ленинграда прорвали, может быть, он к родной матери подался?
Апчара сидела боком к комиссару, повернув голову назад, в сторону ЧУУ, чтобы тот не заметил слезинок, набежавших на ее глаза…
«Я постараюсь привезти к нам в дом человека, воевавшего вместе с Альбияном», — сказала Апчара. Этого было достаточно, чтобы ее мать решила не ударить лицом в грязь и принять гостя по всем правилам.
Ей были бесконечно дороги все люди, знавшие сына. Она представляла себе, как все будет происходить: она накроет на стол, а сама встанет у двери, будет глядеть, как ест гость, и воображать, что перед нею не Кошроков, которого она даже не видела в памятный день ухода дивизии на фронт, а единственный, любимый Альбиян. Хабиба и еду приготовила словно для сына — положила побольше красного перца: Альбиян любил острые блюда.
Вечерело. Хабиба только успела подоить корову, как во двор въехала линейка с Кошроковым и Апчарой, обдав ее пылью и запахом конского пота. У старой женщины застучало сердце от радости и волнения. Давно у них не бывало гостей. Когда был жив муж, Темиркан, тогда и дом был полон народу — один гость открывал дверь их жилища, другой закрывал…
