Тяжелый шерстяной плащ надежно укрывал от пронизывающего ветра, но все равно после нескольких часов ходьбы Эйнли продрогла. Грубые деревянные башмаки, надетые на шерстяные носки крупной вязки, намяли ноги. Очень хотелось в тепло, отдохнуть у очага, подкрепиться горячей похлебкой, но она была все еще слишком близко к столице. Страх гнал девушку вперед по промерзшей дороге.
Эйнли возвращалась домой. Ее скромных накоплений хватило, чтобы купить дорожный плащ и башмаки и подмаслить здоровенную крестьянку из тех, что привозили в город еду. Не добровольно, а из страха перед лугайдийцами.
Крестьянка долго упиралась, но вид настоящих серебряных монет в конце концов победил ее страх. Она за всю свою жизнь серебра в руках не держала, а тут такое сокровище. Как следует упрятав монеты куда-то между необъятных грудей, крестьянка натерла Эйнли щеки грязью, стянула волосы в косы и повязала поверху измаранную ветхую косынку и предупредила:
— Если стража привяжется, я скажу, что знать тебя не знаю. И за воротами на нас тоже не рассчитывай.
Эйнли молча кивнула. Она была готова на любой риск, понимая, что оставаться в столице нельзя. Теперь, когда наемников перебили, знакомство с Куланном не могло больше уберечь ее от пьяных солдат Лугайда.
Крестьянки с двумя пустыми телегами, запряженными старыми мулами, добрались до ворот. Стража привязываться не стала, досталось лишь пышному бюсту крестьянки. На тощую замурзанную фигурку в плаще внимания никто не обратил.
Когда городские стены остались позади, крестьянка велела Эйнли идти дальше самой, но сперва вернуть косынку.
Так Эйнли осталась одна на дороге. В узелке у нее был хлеб с солью и луком, на ногах — добротные башмаки, на плечах — теплый плащ. Впереди, невидимые, лежали Серые горы. Там был ее дом, и, возможно, там был Младший Ворон. Его лицо стояло перед глазами девушки днем и ночью — и придавало сил и решимости. Эйнли двигалась быстро, не сбиваясь с шага. Дома ей приходилось много ходить пешком, и сейчас тело пело от приятных усилий.
Но когда ноги загудели, а тело скрутила усталость, Эйнли скисла. Она вдруг осознала, насколько опасна ее затея. Пока по пути ей попадались лишь угрюмые крестьяне, да один раз — отряд лугайдийцев, возвращающийся в Таумрат. Одинокая путница их не заинтересовала. Однако приближалась ночь, и требовалось найти укрытие. Эйнли сошла с дороги, опустилась на землю и задумалась. Постоялые дворы были разрушены, а те, что уцелели, кишели доносчиками. Ее могли спросить, кто она и откуда идет, или еще что хуже: беззащитная свежая девушка — лакомая приманка для недостойных мужчин. Но и ночевать в лесу она боялась.
Эйнли осмотрелась и увидела за рощицей дымы: там была какая-то деревня. Девушка поднялась и, с трудом передвигая натруженные ноги, пошла вперед, решив попроситься на ночлег у добрых людей.
Единственная улица деревушки встретила ее заливистым лаем спущенных на ночь с цепей псов. Эйнли вскарабкалась на плетень какого-то дома и принялась махать на собак своим посохом. На шум явился хозяин дома, а с ним несколько соседей с увесистыми колами в руках. Увидев, что переполох приключился из-за худой перепуганная девчонки, крестьяне пинками отогнали псов и окружили незваную гостью.
— Ты еще кто такая? — хмуро спросил кряжистый парень в добротной рубахе и штанах. — На побирушку не похожа.
— Я дочь кузнеца, пою песни добрым людям, — дрожащим голосом ответила Эйнли. — Попала в столицу до войны, а сейчас вот до дома пытаюсь добраться. Шла пешком по лесу, пока из сил не выбилась…
Крестьяне переглянулись, и кряжистый кивнул ей:
— Пойдем.
Эйнли привели в дом парня, оказавшегося сыном старосты. Вскоре туда же явилась чуть ли не вся деревня. Девушке в руки сунули кружку парного молока и ломоть хлеба с маслом и велели рассказывать, что да как в Таумрате. Эйнли поведала все, что могла, о захвате столицы, о приходе войск Лугайда, о короле Бресе и милом Брайане, а также о том, во что теперь превратился гордый процветающий город.
Спать Эйнли легла на женской половине, на лавке. Утром ее разбудила дородная хозяйка дома. Вся семья, включая работников, уже сидела за столом и завтракала.
— Не дело тебе дальше идти, — заявил сын старосты Ним. — На дорогах безобразничают. Недавно у нас тут мельника зарезали, а дочку его испортили, она умом повредилась и в ручье потом утопла. Какие-то ездят всё, не то солдаты Бреса, не то разбойники обычные. Их не поймешь, кто есть кто.
— Оставайся, — предложила хозяйка. — Ним дело говорит. Куда ты одна пойдешь? До твоих Серых гор еще дня два ходу, да и там, говорят, у границы отряды караулят. Хоть перезимуй у нас. Ты вроде девушка хорошая, честная. К хозяйству приучена, поможешь мне.
Эйнли опустила глаза. От печки приятно веяло теплом, в доме пахло молоком и хлебом, толстые руки хозяйки так уютно лежали поверх передника. Гостеприимный кров напомнил дочке кузнеца родной дом. На глаза навернулись слезы. Она утерла их рукавом и покачала головой:
— Лучше мне домой пойти, меня отец уже небось не чает повидать, думает, я в столице сгинула.
