Нет, я-то помню, о чём говорил дедок: омут открывается людям, если ему принести улику, что рядом появился колдун-злодей. А мы этой улики лишились — Кречет её забрал. Значит, злодея наказать не получится, тут всё ясно.
И всё-таки я надеялся, что омут не только наказывает, но и добрые желания исполняет, как в сказках.
Зря надеялся, значит? Сказки — брехня?
— Гадина! Подавись своей драгоценностью!
Голос у Лизы сорвался на хриплый визг, она размахнулась — и швырнула стынь-каплю в реку.
И тогда Медвянка взревела.
Лиза в испуге отступила на шаг — не знаю уж, что она там увидела, но вряд ли что-то весёленькое. А я просто ощутил — вот теперь-то Серый Омут открылся. Тихая река преобразилась, превратилась в другую, запретную и манящую, которую мы так старались найти.
Потом рядом с Лизой появилась русалка. Вода, обтекавшая пустоту, отражала солнечный свет, но блеск был не золотой, а стальной, холодный. И голос у русалки был странный, как будто звенел поток, состоящий из железных крупинок:
— Твоя плата принята. Что ты хочешь?
Лиза ткнула пальцем в меня и крикнула:
— Вылечи его! Пусть живёт!
Речная посланница повернулась ко мне, всмотрелась. Качнула головой:
— Он не болен. Раздавлен памятью.
— Я не понимаю, что это значит! Сделай же что-нибудь!
— Я могу снять груз. То, что его давит, забудется.
— Ему станет лучше?
— Он будет совершенно нормален. Просто забудет всё, что было с того момента, когда началось губительное воздействие.
— Понятно… С момента знакомства с этим уродом…
— Когда это было?
— Позавчера утром…
— Вот и прекрасно. Три дня — это мизерная цена за целую жизнь.
— Да, верно… Но тогда получается… Мы ведь с ним именно в эти дни…
— Решение за тобой.
Я всё это слышал, но мне уже было не интересно. Казалось, речь идёт о ком-то далёком и постороннем. Как будто я долистываю надоевшую книжку, герой которой по глупому совпадению носит ту же фамилию, что и я.
Книжка была со старыми выцветшими картинками. На последней из них виднелась зарёванная девчонка — она смотрела на меня и что-то вроде бы говорила. Я напрягся и услышал-прочёл:
— Ты будешь жить, Митя! Главное — будешь жить!
И книжка закрылась.
Засушливый август на побережье, этот нонсенс, нелепый оксюморон, бессмысленно-утомительный выверт климата, впадающего, похоже, в тихое помешательство по примеру человеческого сообщества, наконец-то остался в прошлом. Осень явилась точно по расписанию, в первый календарный день сентября, и, пролившись дождём на прожаренный до основания город, привела меня в состояние относительного душевного равновесия. Я терпеть не могу необъяснимые аномалии в любых сферах, будь то погода, ценообразование или результаты заездов на ипподроме (который я, впрочем, не посещал последние лет пятнадцать); они, аномалии, вызывают у меня нечто вроде идиосинкразии, сбивают с привычного ритма существования, пугают и раздражают.
Иногда меня терзает вопрос — как я с такой психологической установкой мог стать учёным, который по определению обязан тянуться ко всему непонятному? Хотя, вероятно, всё дело в возрасте, и нынешняя моя дисфункция любопытства — банальнейший признак старости, которая всегда представлялась мне чем-то невообразимо далёким и нереальным, пока я однажды не осознал, что она уже прочно укоренилась во мне, проросла сквозь ткани моего тела и пропитала гнилью мою натуру.
Я стою перед зеркалом и вижу в нём брыластое, землистого оттенка лицо с толстым носом, глазами цвета спитого чая и морщинистым лбом, переходящим в лысину; над правым виском темнеет россыпь пигментных пятен. Губы недовольно поджаты — кажется, что их давным-давно свела судорога, да так и не отпустила; во взгляде читается брезгливая настороженность. Когда, в какой момент времени этот отвратительный незнакомец стал мной, и почему я с таким катастрофическим опозданием обнаружил эту метаморфозу? Будь у меня ответ на этот вопрос, я стал бы, наверное, величайшим философом, мудрецом, который сподобился разглядеть в механизме онтогенеза одну из самых тайных пружин, и меня ждала бы всепланетная слава с гранитными пьедесталами и прижизненным занесением в анналы, но я всего лишь провинциальный магистр.
Поправляю узел на галстуке, но сюртук пока что не надеваю. Спускаюсь по лестнице на первый этаж, держась за перила, и прислушиваюсь к себе, чтобы определить, как мой потасканный организм отреагирует на перспективу долгой прогулки, предстоящей сегодня. К счастью, тревожных симптомов пока немного — лишь что-то покалывает в боку, да ещё ноет поясница; по сравнению с предыдущими днями я прямо-таки брызжу здоровьем.